— В прежние дни, — сказала мисс Ли, — в августе школьников приглашали в усадьбу на чай.
— Теперь в этом нет необходимости, — заявила Эвис. — Люди не нуждаются в подобной благотворительности.
Конечно, раз существуют «Гордость матери» и тушеная фасоль Хайнца (спасибо, ма), подумала Эмма, владельцу поместья нынче ни к чему устраивать пикники для детей арендаторов.
— Так ли это? — спросил Адам. — По-моему, нынче люди нуждаются в помощи еще больше, чем раньше.
— Для этого есть социальное обеспечение, — ответила Эвис. — А личная опека или попечительство, называйте, как хотите, сметены с лица земли, и это отлично.
— Вместе с ними, возможно, сметены отчасти и люди, — осторожно вставила ее мать.
— А я скучаю по поместью, каким оно было когда-то, и по всему тому, что оно олицетворяло, — сказала мисс Ли. — У нас в поселке теперь нет единого центра.
— По-моему, место джентри сейчас заняли служители церкви и врачи, — отозвалась Эмма.
С этим Эвис готова была согласиться, хотя считала, что на первое место следует поставить врачей. Том молча улыбнулся. Он думал о своей встрече в мавзолее с доктором Геллибрандом и о том, как все мы кончаем одним и тем же, превращаясь в прах или пепел, называйте, как хотите.
— Известно ли вам что-нибудь про мисс Верикер? — спросил Том у мисс Ли. Он вспомнил про последнюю гувернантку и про то, что она любила посещать мавзолей.
— Да, мы поддерживаем связь. На рождество я получила от нее открытку, бесплатную разумеется, с рекламой какого-то фонда. Не помню точно, но вроде имеющего отношение к охране природы. А на обороте она написала несколько слов.
— Я заметила, что такими открытками пользуются очень многие, чтобы не платить за марку, — заметила Магдален.
— Мисс Верикер съезжает с квартиры и будет жить вместе с племянником и его женой, — добавила мисс Гранди, заговорив впервые после своего «видения».
— Тогда ей суждено скучать по своей квартире, — отозвалась Магдален. — Если бы кто знал, как грустно лишаться независимости.
— Что ты говоришь, мамочка? — всполошилась Эвис. — Ты несправедлива к нам. Не знаю, что мы делали бы без тебя! Ты и в доме подмога, и с детьми посидишь. И разве ты лишена независимости?
— Я, пожалуй, выкурю сигарету, чтобы отогнать комаров, — вдруг заявила Магдален.
— Тебе же известно отношение Мартина к сигаретам, — предостерегла мать Эвис.
— Да, на свежем воздухе неплохо покурить, — заметил Адам, доставая из кармана старомодный серебряный портсигар. — Попробуйте-ка моих, миссис Рейвен.
— А эта гувернантка, мисс Верикер, когда-нибудь приезжает к нам? — спросил Том. Он ни разу не слышал, чтобы она приезжала, но ему вдруг пришло в голову, что он мог бы воспользоваться ее воспоминаниями, а то и записать на магнитофон ее рассказ о жизни в поместье.
— Последнее время нет, — ответила мисс Ли. — Проезд ей не по карману, даже если она воспользуется льготами, предоставленными престарелым гражданам.
На мгновение воцарилось смущенное молчание. Нельзя ли в данном случае воспользоваться средствами из фонда приходского совета, расходуемого по усмотрению ректора, подумал Том, но предложить не решился.
— Лучше пусть сидит у себя в Лондоне, — сказала мисс Гранди, которая думала о том, какую церковь выберет мисс Верикер в Уэст-Кенсингтоне, где, помнилось, живут ее племянник с женой.
— Скорей бы Дафна вернулась, правда? — спросила мисс Ли. Ей казалось, что, когда сестра Тома уезжает, он уходит из-под контроля, хотя в чем именно это заключалось, она определить бы не могла.
— Дафна решила взять собаку, — отозвался Том, представляя себе, как пес будет бегать по дому, нарушая давно устоявшийся порядок.
В другом автобусе в такой же жаркий день сидела Дафна, и взгляд ее покоился на серо-зеленых оливковых рощах — они тянулись бесконечно, милю за милей, километр за километром. Она упивалась музыкой, которая неслась из принадлежащего водителю транзистора, громкой, ревущей во всю мощь музыкой и песнями, в которых слышалось что-то восточное. Потом закрыла глаза, блаженствуя в шуме и жаре, и услышала вновь кваканье лягушек, как накануне вечером, когда они с Хетер гуляли по городу и видели, как в одной из боковых улочек жарились на вертелах целые овечьи туши. Еще раньше она была просто ослеплена уродливыми, похожими на белые кубы домами в деревне, залитой полуденным солнцем, — как это не похоже на сырость и серую скуку ее собственного дома. Она сравнивала машинально, вся во власти настоящего, начисто выкинув из памяти прошлое. А увидев сгрудившихся под навесом в поле овец, по какой-то странной причине представила себе исторических дам Тома, но не задержалась на этой мысли, а наоборот, постаралась поскорее забыть ее.