— Ну и как вам теперь поселок? — спросила Беатрис у Дафны. — В феврале он после Бирмингема, наверно, кажется мрачноватым…
— О, в Бирмингеме мрачных дней тоже вполне хватает, — сказала Дафна. — По-моему, февраль плох везде, кроме как, может быть, под полуденными небесами. Этот поэтический штамп она употребила намеренно и в шутку, но за ним скрывалось ее решительное намерение отвергнуть снятый на лето возле Тинтагеля дом и отправиться снова в Грецию.
— Должно быть, ректорский дом встретил вас холодом, — спросила Беатрис, также ударившись в поэтические штампы. — В Бирмингеме, наверное, у вас центральное отопление?
— Да, разумеется, но… — Дафна замялась, — здесь зимой так мило, эти блики на сером камне зданий — больших и маленьких…
— Вам этот камень кажется серым? — удивилась Беатрис. — Котсволдский камень обычно считается медово-желтым, правда, возможно, зимой…
— А потом, знаете, в саду ирисы появились. Я так их жду каждый год.
— Там, где вы сейчас живете, тоже, наверно, прекрасные сады, — рискнула заметить Беатрис.
— Да, многие там увлекаются садоводством, и все-таки там по-другому как-то все… Там ведь… — она запнулась и затем, понизив голос, выговорила: — Пригород, если вам понятно, что я имею в виду.
— Но возле вашего дома есть пустырь, правда? И все эти собаки носятся там…
С лица Дафны исчезла суровость, она улыбнулась.
— Да, пустырь… Брюс так любит там гулять, и мы выгуливаем его там два-три раза в день. Но, конечно, здесь…
Она, видимо, собиралась перечислить преимущества поселка для собаки, но Беатрис быстро заткнула ей рот, напомнив, какое большое движение теперь на улицах поселка.
— Я могла бы брать его в лес, — сказала Дафна.
— Но вам пришлось бы водить его на поводке. Учитывая дичь сэра Майлса.
— Да, я и позабыла об этом.
— А потом ведь встала бы проблема овец и ягнят.
Беатрис мягко, но настойчиво пыталась внушить Дафне, что возвращение в ректорский дом не принесло бы ей счастья. Чувство, которое она испытала в начале вечера, увидев Дафну, теперь окрепло, и она знала, что готова сделать все от нее зависящее, дабы предотвратить возвращение Дафны в поселок. Подобно какой-нибудь негодяйке из викторианского романа, она не остановилась бы ни перед чем, хотя и не знала в точности, что собирается предпринять. Идея эта зрела в ней с рождества, с того самого момента, когда, увидев рождественскую открытку Грэма и осознав вероятность того, что выбирала ее Клодия, она поняла, что сейчас, как никогда, ее долг «сделать что-то» для Эммы, если та не в состоянии сама о себе позаботиться. С Грэмом, как это стало очевидным теперь, ничего не вышло (да и стоил ли он, в самом деле, усилий, на него потраченных?), так не будет ли правильней, хоть это может показаться и невероятным, каким-нибудь образом свести Эмму с Томом?
— Говорят, что тут однажды нагрянула к вам мисс Верикер, — донесся до нее голос Дафны. — Интересно было бы с ней познакомиться, ведь я так наслышана о ней. Том рассказывал, что она заблудилась в лесу и что ее обнаружили возле того самого места, где когда-то находилось средневековое поселение. — Она усмехнулась. — Том, конечно, только этим и бредит, в особенности теперь, когда он остался один. Я все думаю, как он справляется без меня. Наверное, поэтому мне иногда кажется, что я обязана вернуться — ради Тома.
— Вам так кажется? — переспросила Изобел, встревая в разговор. — Я считаю, что возвращение — всегда ошибка. Это значило бы вернуться вспять к уже прожитому, верно? А мы должны двигаться все вперед и выше!
И для пущей убедительности она взмахнула рукой. Очевидно, она внезапно вспомнила о своем педагогическом призвании, что, однако, не прояснило смысла ее речи.
— Но Том всегда был таким беспомощным, — возразила Дафна.
Беатрис преувеличенно расхохоталась, как будто самое предположение, что Дафна может в чем-то оказаться полезной Тому, не выдерживало критики.
— Я бы не стала беспокоиться о нем, — решительно заявила она, а затем пояснила: — Мужчины вовсе не так беспомощны, как хотелось бы представить это женщинам. Вы сами увидите, надеюсь, что Том…