— Докуривать будешь?
Тот, что только что убил птицу, немного успокоился. Дрожь его как-то поубавилась, сам он перестал оглядываться, в общем, кажется, что ему полегчало. Однако выглядеть он лучше от этого не стал – вся его правая рука была покрыта черной смолой, был покрыт и живот его пальто, а также с руки из свежих ран стекала густая, немного потемневшая кровь. Она не была такой красной, какой должна была быть всегда. Она была темнее, и понимали это оба.
— Какое право ты имеешь пользоваться такими возможностями, если проигнорируешь мольбу? Я тебя умоляю, воскреси его, ты это можешь в любой момент, — кажется, что мужчина пришел в оцепенение, пока говорил, ибо не двигался уже совсем, голова его свесилась вниз, взгляд уткнулся туда же.
— Да если и могу – что мне с того? Они его убили, те же, за кого он боролся, в кого и верил. Я знаю одну подобную историю. И знаешь, воскрешение там привело не к лучшим последствиям. Ты должен понимать, что у человека есть всего один шанс. Да и у всего человечества тоже – и в моем мире люди давным-давно его потеряли. Ты ведь просто посмотри на меня – чем я отличаюсь от тебя? Что ты видишь во мне ужасного? Нрав? Так он стал таким по вашей вине.
— Не отрицай и свою вину в этом. Стоило заранее подумать о том, как люди отнесутся к тому, кто умеет воскрешать мертвых.
— А, так ты хочешь сказать, что это моя вина? По заслугам? Это я сам себя пытал в Средневековье?! Это я сам на себе ставил опыты с самой эпохи Просвещения?! Держали как дворовую собаку, а теперь я виноват?! Да вы же, сука, сами друг на другом издеваетесь, уже не говоря про меня – какой-то ужас непостижимый происходит еще с самого Средневековья, — с этими словами он быстро встал со стула, смотря в окно, — вот, посмотри на этих! Чем тебе не инквизиция, что сжигает еретиков? И ведь, мрази, видят, что мне это не причиняет вреда, мне очень больно, но убить меня нельзя, и пихают свои, суки, раскаленные клейма, ты посмотри, просто, мать твою, посмотри, — некромант отвернулся от окна, и начал расстегивать рубашку.
— Не надо, я и так понимаю, что там.
— Да нет же, ты посмотри – посмотри на это! Ты не понимаешь!
Чистейшая рубашка, на которой, наверное, даже не было пылинки, упала на грязный, прогнивший и зачерствевший пол. Туловище было практически целиком покрыто крестами – не было ни одного такого места, где не встречались бы эти кресты. Но больше всего их было на сердце – там практически нельзя было различить хоть один отдельный крест.
— Видишь это? Видишь?! Пытались выгнать тьму из моего сердца, потому что я был связан с ведьмами и приспешниками ада. Святые сволочи. Начали с веры – кого только не запытали тогда до смерти, и куча людей ведь вообще ни к ведьмам, ни к магам, ни к Дьяволу отношения никакого не имела. Да даже к богине Хеле – многие даже понятия не имели, кто это такая. А теперь сравни с ними! Есть разница? – кажется, что он начал ждать ответа, но это лишь казалось.
Кровь медленно капала с руки старшего сержанта, в голове которого медленно мысли переплывали от разрушенного корабля, налетевшего на рифы, к сиренам, приманивающим своим завораживающим пением.
— Нет! Нет! Никакой разницы! Вообще! Одни сдавали своих соседей, потому что завидовали им, другие сдавали своих близких родственников, чтобы получить их наследство. Церковь вообще просто так объявляла множество людей еретиками и связанными с дьяволом, чтобы забрать себе их имущество – да, такое право она имела. И ведь кажется, что дикарство ужасное, какой-то нечеловеческий грех, прикрывающийся святыми побуждениями. «Ладно, — говорят многие, — это же были 12-14 века, люди уже много прошли, совсем изменились, стали другими, сейчас все иначе» — да 40 лет назад! Германия! То же самое место, спустя гребаных 8 веков! Что происходит? Вне закона они объявляют еврейскую национальность, и теперь пытают и сжигают их… да, ведь вы все переросли, сделали выводы из того, что произошло. А другие пишут доносы на своих соседей, изобличая в связях с коммунистами, заговорщиками, кем угодно. Вспомни – всего 200 лет назад произошел процесс над Салемскими ведьмами. И снова – угадай, что же произошло и вправду ли виновных сожгли на костре. А что, собственно, меняется вообще? Я тебе сейчас трижды рассказал одну и ту же историю – и что же меняется?