- Ты же не причинишь мне зла? - в полуобороте, с трудом подавляя желание бежать прочь со всех ног, выпалила Алиса.
Голова фантома мотнулась из стороны в сторону, руки безвольно повисли вдоль тела.
- Хорошо. Но... я не знаю, чем тебе помочь.
- Поймешь.
- Как?
- Узрев истину.
Шелест, мерцание, в мгновение ока призрак, молниеносными, порывистыми движениями, подступилась к девочке вплотную. Алиса мигнула, ощутив ледяную длань, коснувшуюся лба. Комната поплыла, утратив четкость видимого. На мгновение прикрыв глаза она отдалась всепоглощающему чувству бесконтрольной круговерти, будто упала в воронку посреди темного озера и по спирали уходит вниз к самому дну.
Чувство реальности отступило, появилась легкость, отчуждение. Короткий толчок, дернулась, как пассажир на переднем сиденье автомобиля, притормозившего чуть резче, чем ожидалось. Очнулась в полном одиночестве и сразу же осмотрелась. Так и есть, снова нырнула с головой в прошлое, точнее Софья окунула ее, как минувшей ночью. Но сейчас она не в холле, а в детской, где и находилась в реальности, только обстановка переменилась.
С первого этажа послышались голоса, хрипло скрипнули ступени лестницы - кто-то поднимается наверх. Алиса занервничала, вдруг в этот раз призраки минувшего столетия обнаружат ее быстрее. Быть выброшенной из сна до того, как поймет, чем помочь усопшей, похороненной на заднем дворе поместья, не самая радужная перспектива.
Дверь неспешно отворили, Софья, живая и цветущая, вплыла в детскую. Вспухший живот распирал просторное кремовое платье, отороченное по подолу воздушным кружевом. За ней следком семенила Дуняша, натруженные, мозолистые руки ее крепко прижимали к пышной груди стопку чистого белья.
- Вот увидишь, - полные губы женщины растянула нежная улыбка, - Яков Афанасьевич полюбит нашего сына, когда он явится на свет Божий, так же сильно, как я люблю его уже сейчас.
Тонкая рука легла на живот, ласково погладила. В окне блестело обманчивое солнце осени, роняя негреющие лучи на оживленное лицо Софьи.
- Полюбит, барышня, - закивала Дуня, - а как же свое дитяти не любить-то. Яков Афанасьевич добр по натуре, это с виду дуется, да пыжится - напускное все.
- Мне ли не знать. Погляди, какую колыбель купил, чудо, правда?
- Дорогая, небось.
- Само собой.
- Да. Яков Афанасьевич любит вас без памяти, от того балует самым дорогим, самым лучшим, - Дуня мечтательно закатила глаза, пустившись в нескромные думы.
- Может и любит, конечно, - Софья погрустнела, приблизилась к колыбели, указательный палец бездумно заскользил по бортику, - да только женатый он человек, а наша любовь тайная, греховная.
- По мне так никакого греха на вас нет. Любовь, ежель она истинна, безгрешна. А вот с женою не по любви жить - это грех великий.
- Много ты понимаешь.
- По неграмотности может и не много, да только душою чувствую. Вы, барышня, добрая, ласковая, вас не любить никак не можно.
- Спасибо тебе, Дуняша, на добром слове.
Служанка улыбнулась, опустила стопку белья на табурет возле окна. Выудила из середки квадратик в рюшах, вернулась к кроватке.
- До чего же милого зайчонка вы смастерили, барышня, - перегнувшись через бортик ахнула Дуня.
Софья подхватила тряпичную игрушку, поправила длинные уши.
- Этот зверек напоминает меня, столь же нежный, хрупкий и... затравленный.
- Полно вам, барышня, - служанка усердно запихивала крохотную подушку в наволочку, потрясая рюшами, - дурное в голове держать не стоит. Скоро разрешитесь от бремени, деньки веселее пойдут.
Софья открыла рот, хотела что-то сказать и вдруг тихо застонала. Лицо скривилось, отразив муку вспыхнувшей боли. Рука ухватила бортик колыбели, сдавив так, что побелели костяшки пальцев.
- Барышня? - растерялась Дуня, глупо уставившись на хозяйку.
- Дуняша, как больно.
Беременная всхлипнула, обхватив свободной рукой живот, согнулась (насколько это оказалось возможным в ее положении), едва не рухнув на пол. Служанка дернулась к ней, выронив подушку. Мягкий, объемный квадрат свалился к ногам, рискуя быть затоптанной.