Дуняша не шелохнулась, затем слегка повернула голову так, будто старательно вслушивалась в тишину, желая поймать любой возможный звук.
- Эй, - встрепенулась Алиса, выдохнула с раздражением, - ты все еще не видишь меня? Ну же, скажи, чтоб я убиралась прочь!
Женщина поджала губы, медленно двинулась вперед, навстречу, замершей в изумлении, девочке. Алиса задохнулась, когда служанка прошествовала сквозь нее - в этом мире призрак она сама. Незримый, бесплотный, отчаявшийся фантом.
Глаза защипало, мутная влага расплавила окружающее. Сквозь набежавшие слезы, в полуобороте, невольная свидетельница следила, как Дуняша, робея от страха предстоящего зрелища, поднимается на второй этаж.
- Куда идти-то?
Сухопарый мужчина с конским лицом вошел с улицы. Ослепленные, после яркого уличного света, сумраком помещения глаза, невидяще шарили по внутренностям гостиной.
- За мной, - бесцветным голосом отозвалась служанка, на миг притормозив на середине лестницы.
Врач поморгал, взгляд чуть прояснился, очистившись от туманной пелены. Ладонь крепче стиснула рукоять кожаного чемоданчика темно-коричневого цвета, изрядно потертого с боков.
Он двинулся к лестнице, в два широченных шага приблизившись к месту, где находилась Алиса. Девочка резко отпрыгнула в сторону, будто могло произойти столкновение, посеменила следом за мужчиной.
На середине пути она подняла голову, глянув на верх. Дуняша бледная, будто белизной все краски с лица вывели, застыла на предпоследней ступени. Рот накрепко зажала ладонью, дрожит - значит увидела.
Врач молча обошел служанку и тоже побледнел. Привычный к подобным зрелищам он вдруг издал странный, хрипящий, нечленораздельный звук, шагнул в сторону роженицы. Алая жижа на полу подсохла, превратившись в черно-багровые узоры, пятна, разводы, и все же ступать по выкрашенному кровью паркету до озноба жутко.
Мокий Гврилович со смешанными чувствами присел на корточки рядом с телом, потянулся к младенцу, застывшему на руках матери. Дитя прильнуло к груди, повернув крохотную головку так, что врачу оставался виден лишь затылок. Сухая, горячая рука осторожно тронула, покрытое тонкими волосиками, темечко. Младенец закряхтел, поерзал, натужился приподнять голову и тут же разразился громким воплем. Казавшееся бездыханным тело матери отозвалось на зов ребенка. Софья вздрогнула, веки затрепетали.
- Жива, - изумленно ахнула, вставшая за спиной лекаря, Дуняша, - и дитяти живо. Слава тебе, Пресвятая Дева Мария, - пролепетала дрожащим голосом, осенив себя крестным знаменем трижды.
- Нужно как можно скорее уложить ее в постель, - Мокий Гаврилович говорил, не оборачиваясь к служанке, - побольше одеял, чтобы согреть.
На лбу врача пролегало все больше бороздок, складка между бровями углублялась. Крепко прижимая указательный и средний палец к хрупкому запястью роженицы, он плотно сжал губы. Пульс едва прощупывается, слабый, почти неуловимый.
- Да, да, - лепетала Дуняша, протягивая заботливые руки к вопящему младенцу, - сейчас возьму его, а вы помогайте барышне.
Врач кивнул, роженица сама не дойдет, слаба, как новорожденный котенок. Приобняв женщину за плечи, вторую ладонь подсунул под коленки. Ноша оказалась легкой, почти невесомой, жизнь, едва ли не до последней капли, вытекла из нее за ночь, превратив в подобие тряпичной куклы.
- Куда?
Служанка мотнула головой в сторону средней двери, пошла первой. Мокий Гаврилович внес бессильное тело Софьи, постоял, пока Дуняша свободной рукой откинула одеяла, бережно, будто хрустальную, тонкую вазу, уложил повыше на подушках.
Тяжелый, судорожный вздох вырвался из груди женщины, но глаза так и не открыла. Даже плачь младенца, изнывающего от голода, не вывел ее из бессознательного состояния.
- Что же теперь делать?
- Нужна теплая вода, чистая одежда и полотенца. Еще бульон, лучше куриный, тоже теплый, - голос врача тихий, неуверенный, руки инстинктивно подтыкают одеяла с боков женщины, превращая в подобие кокона, - бедняжка потеряла слишком много крови, ее требуется согреть и обеспечить обильным питьем.