- Она выживет?
- Только Богу известно.
- А кроха? Взгляните, с ним все ладно?
Мокий Гаврилович, казалось, о новорожденном забыл вовсе. Обернувшись он подступил к служанке, взял дитя из ее дрожащих рук.
- Его тоже надо омыть. Позаботься о воде, пока я буду проводить осмотр.
Прошел почти час прежде, чем Дуняша вернулась, таща в одной руке здоровенное ведро с теплой водой и, прижимая к груди другой, кувшин с молоком.
- Вот, - пыжась выдохнула она и скосила взгляд на глиняный сосуд, - козье.
- Что так долго? – врач скрипнул зубами, - Козу, что ль доила?
- Само собой. Где б я еще парное раздобыла-то так споро. Добро, что барышня еще на первых сроках козу затребовала, что б самой молочком лакомиться, а оно как обернулося.
- Полотенца неси, поживее.
- Уже бегу.
Дуняша грохнула ведро об пол. Смачно хлюпнуло, небольшое количество воды выплеснулось, образовав лужицы на паркете. Обернувшись, чтобы поставить кувшин, вдруг спохватилась, хмуро глянула на мужчину.
- Что? – не разобрав причин смены настроения служанки, буркнул тот.
- Где дитя-то?
Тишина в комнате ударила по воспаленным нервам. Дуняша, хмурясь сильнее, грозно двинулась в сторону, серьезно растерявшегося, врача. Его конское лицо вытянулось еще сильнее, увеличив сходство с животным настолько, что запряги мужика – поскачет.
- Окстись, чумная, - изумленно выпалил он, уловив ход мыслей наступающей, - видать совсем рассудком повредилась от переживаний! Вон младенец, - рука взметнулась, указывая в сторону широкой постели, - под боком у матери. Я его спеленал пока простыней, забаюкал, чтоб грыжу пупочную не наревел себе.
- Ох, слава тебе, Пресвятая Дева Мария, - служанка и впрямь перекрестилась, - а я уж слышу, что ничего, ну плача дитяти, не слышу…
- Хватит трещать, чистого белья принесу лучше, полотенец, да чего угодно, только живее.
- Уже бегу! Одна нога здесь, другая там!
Разбуженного младенца вскоре вымыли, спеленали чистыми простынями (пеленок еще куплено не было, не думали, что много раньше срока разрешится Софья от бремени). Соску Дуняша соорудила из тряпочки, завернув вымоченный в козьем молоке кусочек хлеба. Кормилицу найти удастся в лучшем случае дня через два, ребенка же кормить требуется по первому его требованию, которое тот будет выражать воплями и ревом.
Оба, мать и дитя, должны были находиться под неустанным присмотром, но оставлять кроху в постели роженицы врач настрого запретил. С этой целью из детской перенесли колыбель, поставив параллельно большой кровати, но ближе к углу. Мокий Гаврилович в очередной раз подивился преданности и выносливости служанки, безропотно, обливаясь потом, тащившей вместе с ним, на вид невеликую, а на деле тяжеленую, кроватку.
Софья признаков жизни, в отличие от сына, почти не подавала. Бледную, бессильную ее разоблачили – окровавленную рубашку пришлось разрезать, через голову не стянули бы. Осторожно обтерев, снова укутали в одеяла.
Объявившемуся, наконец, конюху, служанка отдала записку, наспех составленную врачом, сама-то грамоте не обучена. Наказ дала барину свезти, да так скрытно передать, чтоб кроме него ни одна душа не прознала.
Алиса внимательно следила за ходом событий, стараясь теперь не упустить ни единой детали, в чем-то же должна крыться разгадка, что поможет выбраться из призрачных оков прошлого. Но жуткие картины менялись одна за другой, надежда таяла, как снег при, внезапно наступившей, оттепели. А что если призраки заманили ее в ловушку, и теперь возможности выбраться просто-напросто нет?
Голова мотнулась из стороны в сторону, даже слегка в глазах потемнело. Гнать нелепые мысли, а то и рассудком повредиться так не долго. Если бы и хотели заточить в… А, собственно, где? Как правильно назвать-то место пребывания?
Алиса даже слегка встрепенулась, это же грезы прошлого Софьи, мир сотканный из воспоминаний призрака.
Обойдя кровать, девочка склонилась над бескровным лицом, не приходящей в сознание женщины, так низко, что едва не коснулась губами мертвенно белой кожи.
- Отпусти меня, пожалуйста. Я увидела достаточно и все равно не понимаю, чего ты хочешь. Просто скажи и отпусти.