- Садись, - говорит он, кивая на кожаное кресло напротив. - У нас с тобой много дел.
Я медленно присаживаюсь. Мои пальцы подрагивают в такт противной внутренней дрожи.
- Ты ведь понимаешь, моя девочка, что тебе нельзя так вот просто исчезать, - говорит он после паузы жутковатым отечески снисходительным тоном. - Даже если Медведские с кавказской шавкой Бати сильно настаивали. Ты должна была сбежать от них и связаться со мной…
Он не задаёт вопросов. Он не ищет объяснений и просто как бы рассуждает вслух. Причем сразу ставит меня в позицию виноватой. Это прямо-таки классика всех привычек Мрачко. Виновата потому, что я дышу не по его графику.
И всё это время я только думаю об одном: что он задумал? Ведь с его манией всё всегда многослойно. Он никогда не действует сразу. Он сначала заплетает свою паучью сеть, а потом подтягивает её к себе медленно, с наслаждением наблюдая за мучениями дергающейся в ней мухи.
- Я волновался, - рассеянно роняет Герман и тянется к белоснежному пузатому заварнику, источающему аромат свежего напитка. - Ты ведь знаешь, как я к тебе привязан. Кстати, как насчет чая?..
На этом месте у меня чуть не дёргается глаз от удивления. Он шутит, что ли? Или газлайтингом балуется, пытаясь внушить мне, что в наших отношениях не было ни его угроз убить меня за бесполезность, ни его неоднократной подставы перед Короленко?
Герман пододвигает ко мне чашку с ароматным чаем, почти не глядя. Рассеянно, словно мыслями уже в следующем разговоре, или вовсе где-то вне этой комнаты. Движения его плавные, привычные, он действует с той непринужденной уверенностью, которая бывает у людей, контролирующих всё вокруг и не считающих нужным притворяться учтивыми.
- Попробуй, остынет, - негромко бросает он, откидываясь в кресле и устремляя взгляд куда-то в сторону, мимо меня. Словно я лишь одна из деталей интерьера. - Говорят, у чайных листьев тоже есть характер. Этот, например… с нотами терпения. Или терпимости. Как тебе угодно.
Он вздыхает, скрещивает пальцы на животе, откидывая голову назад. И умолкает, снова погрузившись в свои мысли.
Меня немного сбивает с толку его неожиданно новая манера. Прямо сейчас Герман не давит, не сверлит взглядом, не требует ничего. Будто бы мы и правда ведём мирный разговор. Будто это не он меня сюда притащил и запер Реву Виссарионовну в подвал. Не он держит мою жизнь в кулаке.
Запах чая тёплый, уютный, почти домашний. Он пахнет чужим нормальным детством. Жаль, что не моим
Я осторожно прикасаюсь к чашке, чувствую её тепло сквозь фарфор. Медленно подношу к губам. Если сделаю хоть глоток, Герману станет понятно, что я не в истерике. Что я принимаю правила этой сцены. А значит, ослабит бдительность.
Я делаю глоток, потом еще один и еще. Чай терпкий, с лёгким послевкусием цитруса и чего-то пряного. Обманчиво приятный…
И тут Герман, словно проснувшись, выпрямляется в кресле. Опускает взгляд на меня и вдруг говорит совсем другим голосом. Не рассеянным, а собранным, насмешливым и холодноватым:
- Я решил быть с тобой честным, Яна. Отныне полностью. Без игры.
Насторожившись, я застываю с полупустой чашкой в руках. Герман с усмешкой смотрит мне в лицо и вкрадчиво добавляет:
- А теперь, моя девочка, пей свой чай и раскрой уши пошире. Потому что я расскажу тебе кое-что действительно интересное.
Некоторое время он помалкивает, глядя в точку в окне, где за ветками едва виден пруд, мутный и неподвижный, будто там тоже всё замерло в ожидании. Прямо как я с этой неладной чашкой в руках.
- Мой отец был старомодным ублюдком, - говорит Герман вдруг без перехода. Голос у него становится грубее, как будто он вспоминает что-то неприятное и одновременно притягательное, как болячку, которую хочется сковырнуть. - У него была "настоящая семья". Жена вся из себя правильная, приличная, эдакая нежная дщерь дипломата. И один сыночек, золотой и бесценный. Наш с тобой любимец - Андрюша Батянин. Всё при нём.
Я с трудом удерживаю взгляд. Где-то на краю сознания пульсирует тревога: слишком много информации, слишком спокойно он это говорит. Чай в чашке остывает, а тело моё как будто наливается ватной тяжестью.
- Но была ещё одна... - он цедит это слово с такой снисходительностью, будто рассказывает анекдот. - Любовница. Моя мать.. О-о, она была чистый огонь, а не баба. Не просто так папаша от неё голову потерял.
Герман желчно усмехается, и на секунду мне кажется, что я вижу в его лице нечто от его единоутробного братца Глеба. Ту же извилистую жестокость, но прикрытую лоском. Только если Глеб - тупая кувалда, то Герман - заточенный стилет.