Я медленно открываю глаза, но зрение не сразу фокусируется.
Комната не та, в которой я была. Это точно. Здесь тепло, чисто, почти стерильно и пахнет лекарствами. Окно в серых, каких-то… безликих, что ли, жалюзийных шторах, в углу стоит стул. Я лежу на мягкой постели, накрытая легким одеялом. Под головой подушка. Всё очень… неправдоподобно спокойно.
Наверное, я в больнице…
Но стоит мне шевельнуться, как сквозь тело проходит вспышка боли, и реальность обрушивается на голову. Потому что когда я приподнимаюсь на локтях, это ужасное ощущение ударяет меня с силой кувалды.
Боль. Тупая, невыносимая, саднящая, расползающаяся неприятным дискомфортом между ног. Я замираю. Воздух встаёт в горле. Руки трясутся.
Что… это?
Что со мной сделали?
Я сажусь. Медленно, на ватных ногах, прижав пальцы к вискам. Паника приходит мгновенно. Она не стучит, а врывается. Накрывает меня с головой, будто я снова в той комнате… той, где всё было пропитано туманом, болью и страхом.
В комнате полумрак, не могу толком разглядеть обстановку, но сейчас это не важно. Я сажусь с ощущением, что мое тело принадлежит не мне, а кому-то чужому.
Я трогаю свои запястья со следами ссадин. И на ладонях они тоже есть. На коленях. Пальцы дрожат, когда тяну руку к себе, нащупывая живот, бёдра, нижнюю часть. Там всё болезненно, особенно сзади. Кошмарное ощущение, будто кто-то касался меня там слишком грубо и близко… вот только…
Я не помню.
Точнее помню что-то, но будто чужими глазами и сплошными обрывками с кучей провалов. Чай, тусклый свет кабинета, гудящая голова… и мерзкий визгливый голос Глеба. Он несёт меня куда-то… кажется, я его ударила кактусом, полезла под кровать… потом он вытащил меня, швырнул на матрас… навалился так, что, кажется, я задыхалась под его тяжестью целую вечность и…
…ничего.
Ничего не помню.
Боль снова вспыхивает внутри. Я не могу понять, где кончается реальность, а где начинаются страхи. Медленно сглатываю. Потом сползаю на край кровати и стискиваю пальцы на коленях, пытаясь вернуть дыхание.
Это похоже на начало панической атаки.
Я зажимаю рот ладонью, как будто это остановит внутренний крик. К горлу подкатывает тошнота, потому что между ног у меня жутко саднит. Я зажмуриваюсь, цепляясь за простыню, как за спасение, но в голове уже рождаются мысли… пугающие мысли, от которых хочется выть, но нельзя.
Нужно понять. Нужно проверить.
Через силу и боль во всем теле я заставляю себя встать и подойти к больничному уголку с умывальником. Опираюсь на раковину и долго смотрю на своё отражение в небольшом настенном зеркале с подсветкой.
Бледная. Под глазами синеватые круги, а губы искусаны, как будто я пыталась сдерживать собственные крики несколько часов назад.
Лихорадочно осматриваю руки, плечи и шею. На запястьях синяки, на бедрах ссадины... Заглядываю под свой больничный халат и вижу смутно темнеющие пятна других гематом. Судорожно сглотнув, задираю подол, раздвигаю ноги, чтобы свет озарил саднящую область… и цепенею.
Там всё в синяках и царапинах. А к моей промежности на трусах прижата тонкая гигиеническая прокладка, пропитанная какой-то лечебной мазью и… слабыми следами крови.
Я прижимаю ладонь к трясущимся губам. Обхватываю себя за плечи и шепчу, раскачиваясь, как в бреду:
- Нет, нет, нет…
Так бывает после… после этого. Особенно под принуждением. Господи, неужели Глеб всё-таки?..
Я не помню, и это страшнее всего. Не помнить, что с тобой сделали.
В животе поднимается тошнота. Я опускаюсь на пол, чувствуя приступ дурного головокружения, и прижимаюсь лбом к плитке пола. Пытаюсь не кричать. Пытаюсь не думать. Весь мир сузился до одной маленькой точки, в которой я - ничто. Ничтожная пылинка, которая корчится, разваливаясь на атомы и молекулы перед тем, как окончательно превратиться в пустоту.
Так вот как бывает, когда тебя накрывает настоящей панической атакой…
Сквозь гул собственной крови в ушах и тяжёлое, дробное дыхание слышу, как открывается дверь, и поднимаю голову.
В проёме возникает силуэт - высокий, прямой, спокойный и собранный в каждом движении. В глазах этой женщины нет ничего лишнего. Ни удивления, ни паники. Только сдержанный, застывший контроль. Лицо, у которого нет возраста, только ее внутренняя история.