Ольга Евгеньевна поднимает глаза. В них стынет непроницаемая усталость, и мне вдруг становится страшно от того, что я сейчас могу от нее услышать.
- Девичья честь для мужчин с гор, Яна… - произносит она медленно, подчёркивая каждое слово, - ... это святое. Не метафора. Не фигура речи. А правда. Столп, на котором держится их патриархальный мир. И если этот столп разрушен... в отношениях это меняет всё.
Мне становится душно. Я не хочу слушать эти страшные слова, но и не слушать не могу.
- …он может бороться, может пытаться забыть. Но даже если не скажет... в нём это останется. Как ржавчина в металле - сначала невидимая, а потом точит, точит… пока всё не развалится. Я осознала это потом, когда уже осталась одна, а Гоша так за мной и не приехал.
Я молчу. Не могу выдавить ни слова. В сдавленной от нехватки воздуха груди будто щёлкает что-то колкое, причиняя боль всему телу.
- Поэтому, - заключает она, - если это с тобой действительно случилось, я бы на твоем месте не стала рвать себе сердце по кусочкам, осознавая эту истину. И однажды начала бы жизнь заново с тем, кто не будет хранить внутри ядовитый укор. Кто не будет вспоминать, сравнивать, взвешивать твою “ценность” по глупым традициям.
Я продолжаю молчать. Всё вокруг будто плывет, а висках грохочет пульс. Воздуха слишком мало, чтобы дышать и жить, когда ты медленно заполняешься пустотой вакуума изнутри.
Звонок телефона Ольги Евгеньевны заставляет вздрогнуть нас обеих. Я мельком выхватываю имя на экране.
Артур…
Мать Короленко подходит к тумбочке с той же выверенной грацией, с какой, наверное, могла бы преподавать балет или шахматы. Спокойно, точно, ни на миллиметр не позволяя себе торопливости. Ладонь опускается на телефон, взгляд скользит по экрану.
И она отвечает, держа меня на прицеле своего устало-понимающего взгляда.
- Да… м-м, Яна? - вижу, как она вопросительно прищуривается на меня, и неистово мотаю головой, безмолвно умоляя ее скрыть от сына факт моего пробуждения. Потом с облегчением слышу: - Нет. Пока не проснулась.
Из трубки вырываются обрывки слов. Я различаю голос… его голос. Слишком знакомый. Слишком решительный и непреклонный:
- Я буду через пятнадцать минут. И я её увижу. Хоть спящей, хоть неспящей.
Его раздраженный голос грохочет у меня в ушах раскатом надвигающейся бури. Ольга Евгеньевна чуть меняется в лице, но не теряет самообладания:
- Я сказала: не торопись. Она может быть не готова… - но Короленко уже отключился.
Я вздрагиваю, понимая только одно.
Он торопится. Он уже едет. Он вот-вот будет здесь!
Меня немедленно обдаёт волной страха перед его взглядом, когда он поймет всё. Воздух сгущается, становится липким и тяжёлым, словно кислород разом выкачали из комнаты. Грудь сжимается, как под тяжестью чугунной плиты. Ничего не соображая от повторно накатившей панической атаки, я отползаю к спинке кровати, прижав колени к груди. Руки инстинктивно сжимаются в кулаки.
Меня начинает трясти.
- Я... - губы не слушаются, голос рвётся с хрипом. - Мне надо уйти…
К горлу подступает тошнота. В висках пульсирует, будто маленькие молоточки бьют изнутри. Мир перед глазами вдруг начинает плавиться, расплываться, как капля воды на стекле. Я раскачиваюсь вперёд-назад, словно пытаюсь себя успокоить, как ребёнок, запертый в тёмной комнате.
- Простите… - шепчу, отчетливо слыша слезы в своем дрожащем голосе. - Я не могу его видеть…
Ольга Евгеньевна поворачивается. Складывает руки.
- Что ты сказала?
- Я не могу… здесь. Я… я задохнусь. Пожалуйста, - выдыхаю, как перед обмороком. - Мне нужно просто... уйти отсюда. Найти… того, кто...
Я не договариваю. Только глотаю воздух. Ольга Евгеньевна хмурится. Она впервые, кажется, не знает, что сказать. Но что-то в её взгляде меняется, и она действительно начинает понимать, что со мной творится.
- Я сейчас позову врача, - говорит кратко и уже идет к двери.
- Нет! - едва хватает воздуха, но она уже исчезает в коридоре.
Дверь за ней прикрывается тихо, почти ласково.
И тогда я вижу ее пальто на спинке стула. Тёмное, женственно-роскошное и длинное. Оно лежит, будто зовёт: “Надень меня, и я помогу тебе спрятаться, Яна…”