Я скатываюсь с кровати почти кубарем.
Колени дрожат, зрение двоится. Кажется, я слышу своё сердце, как стук каблуков по пустому коридору. Тянусь к пальто и неуклюже натягиваю его. Оно фактически висит на мне, а не облегает красиво, как элегантную фигуру Ольги Евгеньевны. В этих длинных рукавах я, как в скорлупе. Но это лучше, чем ничего.
Я открываю дверь.
Шаг… другой…
В коридоре пахнет антисептиком, цветами и чьими-то смертными страхами. Ускоряю шаг, не чувствуя пальцев и не помня, куда надо повернуть. Не думая, как объясниться, если столкнусь с медперсоналом. Я просто… убегаю. Ведь это уже практически лозунг всей моей жизни.
Бежать, пока не поздно. Пока не раздавлена натянутым взглядом того, кто важен. Этими ожиданиями. Этим "он тебя вряд ли примет, если..."
Я не хочу… узнать… каково это.
Зато знаю, куда мне надо.
К Лизе.
К единственному человеку, кто точно не посмотрит, как на испачканную битую чашку. Кто не потребует объяснений и не навесит чувство вины, страха и грязи. Кто вместо всего этого просто скажет: “Всё будет хорошо, Яна! Сейчас мы подберем тебе одеяло и ты отдохнешь, да? Не думай ни о чем, оно само как-нибудь рассосется!”
Только она сможет поставить передо мной чашку теплого травяного чая и сказать мягко: “Ну ты, конечно, вляпалась, но я с тобой!..”
Сейчас мне не нужна ни правда, ни анализ, ни объяснения с кем-то. Только объятие. Тёплое. Безопасное.
Это только Лиза.
Сильная, уставшая, мудрая.
Она могла бы быть старшей сестрой, какой у меня не было. Местами - матерью. Там, где родной отец… до сих пор держит дистанцию. Потому что знать - не значит любить и признать. А если даже Батянин не спешит звать меня дочерью, то кто ещё меня сейчас примет?
Я сбегаю.
На ватных ногах, с чужим пальто на плечах и одним-единственным желанием:
Добраться туда, где меня никто не спросит: «А ты точно сама не виновата?»
Мир всё ещё плывёт. Но где-то там, за окнами, свет. Я чувствую его. Он теплый и живой. Я должна найти его снова.
Глава 47. Гусь Гриша и чашка чистой энергии
Когда я приближаюсь к дому Лизы, меня трясёт, только теперь еще и от озноба. Кажется, с меня стекает не вода с улицы, а остатки сил. Как будто холод и декабрьская сырость вытягивают из меня всё, что ещё удерживало на ногах.
Но я иду. Механически, на автопилоте. Потому что там, впереди, должно быть тепло. Там свет в окнах. Там - Лиза. А всё остальное неважно.
Железная щеколда ворот за спиной стукает чуть громче, чем нужно.
Сердце подскакивает в самое горло от этого звука. Я рефлекторно сжимаюсь и проскальзываю в тишину темного ночного двора. Перед глазами пляшет узор из снежных хлопьев, дорога за забором подсвечена уличным фонарём, и всё кажется неправдоподобно мирным. Как будто не я сейчас, босая в ботинках на тонкий носок, с замершими пальцами и комом в горле, стою на коврике чужого крыльца, дрожа, как зверек, сбившийся с тропы.
Из щелей дома доносится запах, который ни с чем не перепутаешь.
Дерево, печёные яблоки, что-то знакомо-бытовое, простое, человеческое. Он врезается под кожу и колет сердце, как детство, которого не было. И как дом, в который тебя пустят, даже не спрашивая зачем ты туда приползла.
На мой тихий стук дверь открывает старший сын Лизы - Женька. Подросток с чуть насупленными бровями и почти по-взрослому твердым взглядом. Он как-то сразу понимает, что заявилась я не просто так. Не задает никаких вопросов. Просто отступает в сторону, впуская.
- Привет. Мама на кухне, - кивает он и сразу же уносится куда-то вглубь дома, сжимая в руках какие-то деревянные детальки.
- Яна?
Я поднимаю глаза. Лиза уже здесь, выглядывает в прихожую из двери кухни. Как обычно в уютной домашней кофте, с приподнятыми бровями вразлет и голосом, полным заботы.
Быстро оглянувшись назад, она кому-то строго командует:
- Так, ты веди себя потише, понял? У нас гость! - а затем поворачивается обратно ко мне. - Снимай пальто и садись. Чаю будешь?
Я молча вешаю на крючок пальто Ольги Евгеньевны.. Пальцы не слушаются. Зрачки так и бегают по дому, не находя, за что зацепиться, чтобы остановить внутренний хаос полного раздрая.
Лиза мягко, но решительно ведет меня на кухню и усаживает на табуретку. Под замерзшие ноги подкладывает какой-то старенький, но чистый коврик, как будто боится, что я вытеку на пол.