Она говорит легко и в её голосе обволакивающая, тёплая забота. Такая, которой не бывает у тех, кто любит напоказ. Это материнская любовь. Надёжная, как подушка из ватина. И, как ни странно, она меня лечит.
Я молчу. Не хочу портить это пространство. Потому что мои мысли всё ещё серые и полны страшных образов, нарисованных словами Ольги Евгеньевны. А в ушах всё ещё звучит эхом: “Даже если он не скажет… в отношениях это меняет всё…”
Но в этот момент среди этого детского шума и аромата свежего чая я вдруг понимаю, что моё внутреннее животное, которое гналось, рычало и царапалось последние несколько часов, наконец замирает. Не исчезает, но замирает. Потому что здесь можно остановиться. Здесь дышится.
Лиза смотрит на меня, улыбается как старшая сестра, а может, и мать. И шепчет:
- Давай, пей свой чай. Сегодня я заварила свой лучший травяной сбор... Это чашка чистой энергии!
Пригубив немного, откидываюсь на подушку. Сквозь плед пробивается тепло, и кожа под ним уже не кажется чужой. Лиза молча расправляет мои пальцы из кулаков, которые я всё ещё стискиваю. Кладёт себе на колени и просто гладит. Как будто я маленький ребёнок, который не справляется. И в этом нет ничего унизительного.
- Яна, - вдруг мягко зовёт Лиза.
- М-м..?
- Я не знаю, что у тебя произошло. И не хочу лезть, пока ты сама не захочешь рассказать… но в моем доме есть одна традиция. Когда кто-то прибегает ночью, перепуганный, измученный и с большими глазами, то он автоматически получает пижаму, чай… и право спать в моей комнате, рядом с гусём. Без вопросов.
Мои губы невольно дергаются.
- А гусь не будет против?
- Он потерпит. Он у нас вообще дисциплинированный, когда надо, - сообщает Лиза и с гордостью добавляет, словно это решающий аргумент: - А еще приучен к лотку!
Я понимаю, что хочу сказать ей «спасибо», но голос застревает. Вместо этого просто благодарно киваю головой. Лиза улыбается - мягко, устало, по-доброму. Как умеют только те, кто выстоял сам, но не озлобился.
- Не переживай, - отмахивается она. - Оставайся у меня столько сколько тебе нужно. А пока давай попьём чай и побудем просто нормальными людьми.
- Га-га! - одобрительно поддакивает вернувшийся к нам Гриша, как будто речь идет и о нем тоже. И заинтересованно тянется к заварнику с чаем.
А я, прикрыв глаза рукой, наконец тихо начинаю всхлипывать. Со слезами начавшегося отходняка и слабым весельем при виде серьезной убежденности на… клюве, морде, лице?.. у этого самоуверенного сторожевого гуся, считающего себя человеком.
Это почти смех. Почти. Но мне и этого сейчас достаточно.
Глава 48. Нежданный гость
Просыпаюсь не потому что выспалась, а из-за глубокой тишины, которая бывает только в добротном бревенчатом домике. Она не звонкая, а такая, будто в доме кто-то осторожно прикрыл все двери и оставил щёлочку света, чтобы не разбудить раньше времени. Приятная и глуховато-вибрирующая.
Я лежу, уткнувшись щекой в мягкую, пахнущую чистотой подушку.
Какое-то время не решаюсь шевелиться, как будто любое движение сорвёт с меня тонкую корку сна и под ней окажется снова всё вчерашнее. Побег, страх… и пустота после, когда ты сидишь на чужой кухне и пьёшь чай, который почти не чувствуешь.
Из окон на меня смотрит мягкое серое утро, а за стенами комнаты живут своей жизнью далекие приглушённые звуки.
Сначала я улавливаю шаги по-утреннему деятельной хозяйки. Слышно, как она двигается размеренно и ловко, как человек, кто умеет виртуозно делать десять дел одновременно: шуршит фольгой, щёлкает выключателем плиты, что-то передвигает в раковине и так далее…
Потом к ее звукам подключаются дети: тоненькое нытье Павлика и глуховатое, уже почти взрослое “Не ори!” Женьки. Кажется, они спорят про вчерашнего деревянного робота, и от этих слов прямо в груди на секунду теплеет. Потому что слово “робот” - оно из другой реальности, где всё просто, и надо только, чтобы ножки стояли ровно.
Ещё где-то рядом шлепает перепончатыми лапами по линолеуму Гриша - этот гордый гусь, которого Лиза совершенно серьёзно называет “нашим сторожем”. А он и не спорит, шагает как генерал с крыльями и клювом. Пару раз он подаёт голос. Только не “га-га”, а вот это своё недовольное “гхр”, когда кто-то покусился на его миску с зерном. И мне, несмотря на все мои скомканно-рваные чувства, хочется усмехнуться.