- Но разве это важно? Вы столько времени молчали. Могли бы… и дальше молчать. Я привыкла.
Слово “привыкла” режет меня саму, как бумага, тонко и глубоко. И, кажется, его тоже… потому что Батянин закрывает глаза буквально на полсекунды, будто пропускает через себя удар. Потом распрямляется и всё это время молчит так, как молчат люди, у которых есть что сказать, но надо выдержать нужную высоту.
Я чувствую, как на меня накатывает новая волна эмоций. Не злости уже, а усталости, да такой, что пальцы немеют. И в этой немоте я вдруг очень ясно понимаю, как странно мы смотримся, стоя друг напротив друга…
Как два родных человека, которым отчаянно нужен хоть какой-нибудь знак от другого, но оба не имеют на него внутреннего права. Потому что между нами - годы, невысказанные вещи, моя обида и его вина. И мы оба не будем первыми. Мы оба держим эту дистанцию, как хрупкую конструкцию, которая, если её тронуть, может или сложиться в объятие, или рухнуть на головы, раздавив нашу тонкую связь окончательно.
Батянин медленно садится рядом и складывает руки на столе. Странное впечатление.. своими размеренными действиями он словно собирает сам себя заново, по кускам. Словно не дает себе права развалиться и потерять лицо у меня на глазах.
А затем я слышу от него негромкое:
- Я хочу объяснить, почему молчал. И почему… держался в стороне. Это не оправдание, Яна. Это - причина.
Я поднимаю глаза и по тому, как он смотрит на меня, понимаю: для него это не лекция и не отчёт. Это разговор, который он примерял внутри сотни раз, прежде чем приехать.
- Герман Мрачко - мой давний враг, - говорит он почти буднично, как произносят диагноз, от которого не умирают сразу, но жить легко уже нельзя. - Он не просто так удочерил тебя. Он растил тебя как инструмент, Яна. Я не мог знать, насколько глубоко он залез в твою голову, и доверять тебе… - он сдержанно морщится, - …я просто не имел права. На мне ответственность за людей, которые на меня работают. Ответственность за корпорацию и за тех, кто окажется под ударом, если я ошибусь и подставлю Герману слабое место.
Он делает паузу, но не для драматизма, а просто потому что дальше говорить ему заметно труднее. Это видно по его изменившейся осанке: он чуть отводит плечи назад, как будто берёт воздух глубже, прикрывает на секунду глаза. И только потом продолжает, всё так же ровно:
- Ты должна знать, Яна, у меня есть такое больное место. И Герман о нем в курсе.
- Какое..? - почти беззвучно спрашиваю я.
- Страх за близких, - просто отвечает он. - Это то, что Герман сделал со мной в тот день, когда мне исполнилось восемнадцать. В мой день рождения он преподнёс особый “подарок”. Взрыв моей машины, в которой оказались мои родители. По его задумке - да, но руками другого человека. Девушки, которая тогда, будучи юной и глупой, работала прислугой в доме моих родителей. Она и была… - он как-то неоднозначно хмурится, прежде чем неохотно закончить: - …твоей биологической матерью.
У меня аж сердце падает куда-то в пятки от такой новости. А Батянин угрюмо продолжает, глядя на свои сложенные на столе тяжелые руки:
- …он виртуозно использовал её слабости и её… влюбленность. Это я понимал. Но в результате моя мать осталась парализованной. Я - со шрамом. А наш отец… - он снова умолкает, и это молчание кажется тяжелым, как бетонная плита, - …он погиб. Наш общий отец с Германом.
Слова “наш общий” тревожно звенят внутри меня, как ложка о стеклянный край. Они не сюрприз для меня, но от того, как он это произносит, меня всё равно передёргивает. И я тихо выдавливаю из себя:
- Герман говорил, что вы братья по отцу… что он сын его любовницы.
Он кивает, не переспрашивая, не уходя в детали, как будто признаёт: это ты уже собрала, ладно, идём дальше.
- Вернемся к тебе, чтобы ты увидела всю картину. Сначала я просто наблюдал за тобой, - в его голосе снова звучит деловая логика, выстроенная ровно, как стыки панелей. - Дал тебе свободу, смотрел, куда ты пойдёшь. Что будешь делать. Потом, когда понял, что ты скорее всего крепкий орешек и сама по себе, чем марионетка Германа, я поручил Артуру присматривать за тобой. Не контролировать… но защищать. Мне показалось тогда… - он на секунду улыбается краешком рта, и эта улыбка такая болезненно-тёплая, что у меня дергается сердце, - …что ты, возможно, будешь этому рада. Когда ты переехала к нему, я настоял на внешней охране из числа своих людей в том комплексе, где вы жили. Охранникам Короленко из его агентства нельзя доверять полностью - у Германа там через Дибира слишком длинные руки, которые я пока не обрубаю. Но Сара… - он сдержанно гладит пальцем невидимую складку на столе, - …спутала нам все карты. Она отвлекла их, а Бейбарыс вырубил ребят. Увы, он в этом деле лучший профессионал в городе. При условии, что на его стороне эффект неожиданности.