А что, если он скажет, что и правда всё? Что поздно? Что это место уже занято?
Я разворачиваюсь, будто выдирая себя из липкой смолы, и иду прочь.
Не помню, как оказываюсь в коридоре, как прохожу мимо лифта, выбираю лестницу, чтобы не встретить никого по пути. Колени странно подгибаются, и шаги выходят медленными, волочащимися, как у человека, который несёт на плечах мешок с мокрым песком.
Когда я вхожу в кабинет Батянина, мне кажется, что я старше лет на десять, чем утром. В голове только одна мысль: всё пропало. Я окончательно потеряла его. И в этот момент я даже не знаю, что больнее.
Потерять Артура или признать, что в этом есть моя прямая вина.
Глава 52. В команде с папой
Я закрываю дверь кабинета с той осторожностью, с какой закрывают шкаф, за которым прячется что-то тёмное. На секунду прислоняюсь спиной к прохладной панели, ловя дыхание и пытаясь не вслушиваться в собственный пульс.
Здесь, у подножия маленькой межъярусной лестницы, тише, чем в приемной. Ровное гудение кондиционера, приглушённый свет, а сверху виднеется стекло с видом на серое декабрьское небо. Переведя дух, я медленно поднимаюсь наверх с чувством тяжелой пустоты внутри.
Батянин сидит за столом и не двигается. Только поднимает на меня взгляд, и мне кажется, что за эти две-три секунды он успевает прочитать во мне всё. Лёгкую дрожь в пальцах, ту самую… нелепую пустоту под рёбрами, что остаётся после проваленного прыжка, и тугую занозу где-то в горле, от которой хочется кашлянуть, но нельзя.
Он не говорит “Сядь”, не спрашивает “Ну что?”... вообще ничего не требует. В его молчании нет ни капли холодного начальственного, наоборот. Оно как мягкое полотенце, которым накрывают, когда трясёт.
Он просто есть.
Спокойный, собранный и невероятно уравновешенный для отца, который час назад принял на себя удар моего дочернего презрения и вытащил из настоящей чёрной дыры. Вот только в плечах у него какая-то еле заметная зажатость. Как у человека, который всю ночь таскал мебель, и теперь растягивает оставшуюся выдержку дозированно.
- Я передумала, - слышу свой тихий, какой-то чужой голос. - Не буду с ним пока говорить.
Батянин некоторое время пристально смотрит на меня.
- Это твоё право и твоя жизнь, - отвечает он наконец. - Я никогда не буду вмешиваться в твои личные дела, Яна. Если только прямо сейчас тебе не понадобится мой совет. Пока скажу лишь одно: я приму любое твоё решение и дам тебе лучшее прикрытие из всех возможных.
Сглотнув ком в горле, я киваю и оставляю его прозрачный намек посоветоваться с ним без ответа.
Он отводит взгляд как-то устало, словно успел за этот миг переставить внутри себя сразу несколько тяжёлых ящиков с ярлыками “позже”, “важно”, “сначала - безопасность”. А затем плавно переводит тему:
- Тогда давай о главном. У нас есть время… но его меньше, чем хотелось бы.
Я делаю шаг, второй, сажусь на край стула напротив. Не впритык к столу, оставляя между нами ладонь воздуха, где всё ещё висит невысказанная фраза: “Я не готова откровенничать”. Батянин не может этого не заметить и переходит на ровный, нейтральный тон.
- Герман остался без своей пешки, - говорит он. - Глеб теперь там, где его место - строгий режим, под боком соседей, которые быстро объяснят ему цену его привычкам. Там умеют “перевоспитывать” таких, как он. Без всяких курсов и лекций. А здесь нам он мешать больше не будет.
Моё сердце делает слабый рывок в груди. Чувство мрачного мстительного удовлетворения наполняет меня при мысли о том, что жирный урод, главный кошмар моей юности теперь сам познает на своей шкуре то, что вытворял с невинными и слабыми жертвами своей грязной похоти.
- А самого Германа не арестовали случайно?.. - с надеждой спрашиваю я.
- Нет. Когда наряд подъехал к его даче, он уже ушёл, - качает головой Батянин. - Ушёл грамотно: без камер и хвостов. Так что этим себя он обезопасил, а всю вину за дурное обращение с тобой свалил на брата, чтобы выкрутиться. Это сделало его осторожнее. Сейчас он понимает, что завещание и ты - всё ещё рабочее поле для игры. И он не позволит мне использовать это поле.
Использовать… Это слово режет слух, и я, наверное, морщусь, потому что Батянин почти сразу, без паузы, переключает мое внимание на другое: