Она резко вдохнула, но не отстранилась. Наоборот, растерла сперму губами, и послушно приняла то, что я ей дал.
— Тебе нравится? – Спрашиваю я, внимательно изучая ее лицо. Когда она едва заметно кивает, я решаю подтолкнуть ее еще дальше.
— Убери остальное, — приказываю я, смотря вниз на сперму по всей моей груди и животу. Она тянется вниз, чтобы взять губку, которая плавает у меня между ног, но я беру ее за подбородок, слегка сжимая, чтобы она открыла рот.
— Вычисти своим язычком, — рычу я, просовывая два пальца ей в рот и проводя ими по ее теплому влажному языку. Хочу, чтобы она касалась меня, поэтому хватаю ее за запястья и кладу ее изящные руки себе на плечи, чтобы она могла удерживать равновесие. Затем стою и жду, пока она выполнит мой приказ. Она поднимает на меня взгляд из-под длинных черных ресниц, демонстрируя полное подчинение. Ее голова склоняется ко мне, язык касается моей кожи и мягко скользит по ней. Мы не отрываем глаз друг от друга, пока она тщательно слизывает всю сперму до последней капли.
И как я вообще умудряюсь держаться? Все, чего я хочу – это сорвать с нее одежду, схватить за бедра и вытрахать из нее всю невинность прямо здесь, на этом чертовом мраморе. Но все мои инстинкты говорят мне, что она еще не готова. А я хочу, чтобы она сама этого захотела.
Если уж мне суждено сломать ее, лишить иллюзий, я хотя бы хочу, чтобы она сама меня об этом попросила.
Когда она заканчивает, то пытается отодвинуться, но я тут же снова хватаю ее за волосы, заставляя остаться на месте. Наклоняюсь ближе, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Я хочу поцеловать ее и попробовать на вкус, но я, блядь, не целую девушек. Я их использую.
Она отдала мне год своей жизни, и теперь все зависит только от меня – как именно я распоряжусь этим временем. Я здесь главный. Я. Так почему же, блядь, сейчас все ощущается, будто выходит из-под моего контроля?
— Можешь идти, — бросаю я, отпуская ее так резко, что она чуть не теряет равновесие. Беру полотенце, оборачиваю его вокруг талии и стараюсь не думать, что в ее взгляде читается разочарование.
Эта девушка не может чувствовать ко мне ничего, кроме ненависти. Я представляю угрозу для ее брата и практически держу ее как пленницу. Все, что я вижу в ее глазах –отчаяние и глупую, наивную преданность тому, кто ее не заслуживает.
Оливия выбегает за дверь, пока не начала плакать, и, когда она захлопывается за ней, я решаю, что должен дать девушке немного времени, чтобы смириться с жертвой, которую она принесла. Пока она переваривает происходящее, я попытаюсь понять, что, черт возьми, делать с ней дальше.
8.АЛЕКС
Прошло девять дней с тех пор, как Оливия живет в моем доме, и все это время я ее избегал. По ночам лежу в кровати и думаю, что она делает там, в комнате в конце коридора? О чем она думает? Каждый вечер после ее возвращения с работы я запираюсь в кабинете, чтобы не пересекаться, потому что даже ее присутствие возбуждает. По всем признакам, она сидит в гостиной и смотрит телевизор. Ужинает одна за столом в столовой, а я — в одиночестве в своем кабинете.
И все же, несмотря на мои усилия держаться подальше, приятно знать, что она здесь. Мне нравится слышать ее голос, когда она разговаривает с персоналом и расспрашивает их о том, как прошел день. Нравится видеть маленькие признаки того, что она рядом: ее ботинки в прихожей, пальто на крючке у двери.
Барнаби сказал, что она теперь выгуливает отцовских собак утром и вечером.
Честно говоря, это кажется странным. Она так легко смирилась со своим положением.
То, что я натворил - эгоистично. И все же, зная, что она рядом, что в безопасности и не одна в этом жестоком мире, мне как-то легче мириться со своей совестью.
— Он здесь, ваша светлость, — раздался голос Барнаби.
Барнаби открывает дверь и опускает голову из уважения к моему отцу, а я, встав и поправив галстук, выхожу в коридор.