Ни капли сочувствия. Только холодный расчёт. Он не утешал. Он требовал, чтобы я перестала быть проблемой.
— Легко сказать, — горько усмехнулась я. — Ты не знаешь, каково это.
— Знаю, — отрезал он. — Знаю, каково, когда в тебе видят только зверя. Когда презирают за то, кто ты есть. Когда ждут, что ты сорвёшься. У каждого из нас свои демоны, эльфийка. Но мы не скулим из-за них по ночам, мешая спать другим.
Он развернулся и вышел так же тихо, как вошёл, оставив дверь приоткрытой.
Слова были жестокими, но в них была правда. Он не пожалел меня. Не подставил плечо. Он бросил мне вызов — увидел слабость и, вместо того чтобы ею воспользоваться, велел стать сильнее. Не ради меня. Ради них всех.
Я всё ещё чувствовала его в коридоре. Он не ушёл. Стоял за дверью, прислушиваясь. Ждал, пока волна отчаяния схлынет, пока «шум» прекратится.
Странно, но его жестокая прямота подействовала лучше любого сочувствия. Он не видел во мне фарфоровую куклу, которую надо жалеть. Он видел неисправный механизм, мешающий работать системе. И это отрезвляло.
Я заставила себя дышать ровно — на прохладе простыни, на тишине апартаментов. Паника отступала. Я почувствовала, как ослабло напряжение в коридоре, и через минуту услышала удаляющиеся шаги. Он ушёл — только убедившись, что я пришла в себя.
В ту ночь я больше не плакала. Лежала с открытыми глазами и думала о его словах. «У каждого из нас свои демоны». Может, он был прав. Может, не мне одной снятся кошмары в этой клетке.
Глава 9
После той ночи что-то неуловимо сдвинулось. Нет, мы не подружились — напряжение никуда не делось, и яд Элариона с гневом Дракена оставались нашими постоянными спутниками. Но изменилось моё отношение. Жестокие, но честные слова Ликана заставили меня увидеть в них не просто тюремщиков, а таких же пленников, у каждого из которых свои демоны. Я стала вслушиваться в фоновый шум их эмоций не со страхом, а с долей анализа. Пыталась понять их — так же, как они, без сомнения, пытались понять меня.
Больше всех меня занимал Сайлас. Самая тихая, самая незаметная часть нашего хаоса. Его фон почти всегда был ровным — холодная отстранённая сосредоточенность, как гладь замёрзшего озера. Дни он проводил в библиотеке апартаментов, которая, к моему удивлению, ломилась от редчайших трудов по некромантии, теории магии и истории Древних Родов. Иногда я ловила всплески ледяного раздражения — когда кто-то (обычно Дракен) слишком шумел, — но в остальном он жил призраком в собственном мире.
В тот день я решила последовать его примеру и тоже укрыться среди книг — работа в мастерской по-прежнему не ладилась. Сайлас сидел за большим столом в окружении стопок фолиантов; перед ним лежал древний пожелтевший свиток, и он водил по строкам бледным пальцем, что-то шепча на незнакомом языке. Я тихо устроилась в дальнем конце, взяв первую попавшуюся книгу, и постаралась не мешать.
Через час-другой воздух переменился. Температура словно упала на несколько градусов, стало плотнее, тяжелее. От Сайласа пошли волны такой концентрированной ледяной магии, что по коже побежали мурашки. Я подняла глаза.
Он больше не читал. Глаза закрыты, ладони на свитке, вокруг пальцев клубится едва заметный сероватый туман. Ритуал — небольшой, локальный, но оттого не менее жуткий. Я чувствовала, как он тянет энергию отовсюду: из камня, из дерева, из самого воздуха. Высасывает тепло. Высасывает жизнь.
Надо было уйти. Находиться рядом с практикующим некромантию в таком тесном пространстве — верх безрассудства. Но я не могла: связь держала меня на месте, делая невольным зрителем.
Вдруг — резкий укол холода прямо в солнечное сплетение. Не боль дистанции. Иной холод — могильный, мёртвый, полный отчаяния. Он шёл от Сайласа. Его брови сошлись, губы сжались в нить. Что-то пошло не так.
Сероватый туман загустел, почернел. Он больше не клубился — он пульсировал, как живая злая тварь. Из центра свитка поползли тонкие, как паутина, чёрные нити, обвивая пальцы Сайласа, впиваясь в бледную кожу. Он попытался отдёрнуть руки — и не смог. Свиток держал.
Я чувствовала его. Впервые с нашего знакомства ледяное спокойствие треснуло — и под ним оказалась не паника, не страх, а холодная, расчётливая ярость учёного, чей опыт вышел из-под контроля и грозит разнести лабораторию. Он боролся, пытался отрезать поток, но призванная им магия не отпускала: нашла лазейку, точку опоры — и теперь тянулась поглотить его самого.
Чёрные нити поползли выше, оставляя на коже узор, как мороз на стекле. Комната наполнилась шёпотом — сотнями тихих неразборчивых голосов, от которых стыла кровь. Сайлас стиснул зубы; лицо стало пепельно-серым.