Я обрабатывала древесину, придавая форму наручей, — не грубым инструментом, а тонкими резцами и магией, позволяя дереву самому поддаваться, принимать нужные изгибы. Вплетала в волокна сушёные травы, насыщая их энергией. И всё это время держала через связь контакт с Ликаном. Не вторгалась в мысли — просто слушала эхо его силы, пытаясь понять её природу. Его магия была не похожа ни на одну другую — тихая, упрямая, древняя. Похожая на саму жизнь: на то, как трава пробивается сквозь камень, как затягивается рана на коре.
Чтобы усилить артефакт, нужна была его кровь. Он, не говоря ни слова, взял мой резец, сделал неглубокий надрез на ладони и протянул руку. Несколько капель густой тёмной крови упали на дерево и тут же впитались, заставив руны тускло засветиться зелёным.
И в этот миг — когда наша кровь смешалась на артефакте, моя, случайно, с порезанного пальца, и его, отданная добровольно, — связь между нами стала глубже. На одно короткое мгновение я провалилась в его память.
Не видение. Вспышка. Образ. Ощущение.
…Снег. Много снега, окрашенного в красное. Запах крови и гари. Вой ветра — и отчаянный, полный боли вой волков. Я видела его глазами, но он был моложе. Совсем юноша. Он бежал по лесу, спотыкаясь, проваливаясь в сугробы, и кричал, звал кого-то по именам. И видел разорванные тела. Тела своей стаи. Своей семьи. Засада. Охотники на оборотней — с серебром и огнём. Он подбегал то к одному, то к другому, прижимал ладони к страшным ранам — но его магия была слабой, неопытной: он был бойцом, не целителем. Кровь утекала сквозь пальцы, жизнь гасла в глазах сородичей, а он не мог ничего. Сильный, быстрый, способный голыми руками убить любого из охотников — он не сумел спасти тех, кого любил. Он был бесполезен…
Видение оборвалось так же резко, как началось. Я отшатнулась от верстака, тяжело дыша, с колотящимся сердцем. Бесполезен. То же чувство, тот же ужас, что в моём кошмаре. Только его был в тысячу раз реальнее — оплачен кровью и смертью.
Я подняла глаза. Ликан сидел на том же месте, но иначе — напряжённый, как струна, пальцы впились в подлокотники до белизны. Он смотрел на меня и понимал, что я видела.
— Мне жаль, — прошептала я. Слова прозвучали глупо.
Он не ответил. Отвернулся к стене. Но я чувствовала: стена, которую он возводил вокруг себя, дала трещину. За мрачностью и немногословием скрывалась не дикость и не презрение — застарелая незаживающая рана.
— Вот почему ты стал целителем, — тихо сказала я, скорее себе. — Поклялся, что это больше не повторится. Что ты никогда больше не будешь просто стоять и смотреть, как умирают те, кто тебе дорог.
Он медленно повернул голову. В его взгляде не осталось ни раздражения, ни подозрительности — только безмерная усталость и тень удивления. Удивления, что кто-то понял его без слов.
Я вернулась к работе. Но теперь всё было иначе. Я не просто создавала артефакт — я вплетала в него его боль, его решимость, его клятву. Насыщала дерево не магией, а его историей. И понимала теперь, почему он выбрал иву — дерево скорби и возрождения. Почему донник и тысячелистник — травы, что останавливают кровь и дарят исцеление.
Мы провели в мастерской ещё несколько часов в полном молчании. Но это было уже не враждебное молчание. Молчание понимания. Мы не говорили — за нас говорила связь. Я больше не видела в нём мрачного дикаря. Я видела воина, прошедшего через ад и посвятившего жизнь тому, чтобы другие в нём не оказались.
Когда я закончила, наручи выглядели так, будто выросли сами. Изящные — и с огромной природной силой внутри. Я протянула их Ликану. Его грубые, в шрамах пальцы осторожно коснулись гладкого дерева. Он надел их — наручи легли на мощные предплечья как влитые — и тут же вспыхнули мягким зелёным светом, окутавшим руки и растворившимся в коже.
Его целительная магия изменилась на моих глазах — стала спокойнее, глубже, как река, направленная в новое, широкое русло.
Он посмотрел на свои руки. Потом на меня.
— Спасибо. — И в этот раз в голосе не было привычной хриплой отстранённости. Было что-то тёплое.
Между нами возникло хрупкое и безымянное. Не дружба и не симпатия — понимание, рождённое из общих шрамов. Я знала его боль, потому что она была созвучна моей. И, может быть, впервые он увидел во мне не «эльфийку» и не «проблему», а того, кто тоже знает, что такое кошмары.
Глава 14
Когда мы закончили артефакты для Ликана и Элариона — работа с эльфом превратилась в нескончаемую череду саркастических ремарок и профессиональных споров, — настала очередь Дракена. И я с самого начала знала: будет тяжелее всего. Не технически — перчатка для фокусировки пламени была конструкцией несложной. Тяжело было с самим Дракеном.