Мы так и не поговорили после того поцелуя. Стена за моей спиной, его тело, вжимающее меня в холодный камень, требовательный, властный рот — всё это до сих пор отзывалось во мне горячей вспышкой, стоило ему оказаться слишком близко. Я ненавидела это. Ненавидела сильнее, чем сам его поступок, — то, что моё тело помнило, даже когда разум кричал об унижении.
Я отвернулась к арене.
Третья точка была последней — и самой защищённой. Туман вокруг неё клубился плотнее, гуще, прошитый чужими следящими нитями. Даже отсюда, с трибуны, я чувствовала, как там, в глубине, напряжение в связи натянулось до предела.
Эларион остановился, и впервые на его безупречном лице проступило сомнение.
— Здесь не пройти бесшумно, — сказал он тихо. — Слишком много узлов. Один заденешь — засекут все. Это не задача на скрытность. Это западня для тех, кто слишком уверен в своём мастерстве.
Сайлас долго молчал, прикрыв глаза. Туман шевелился вокруг его неподвижной фигуры.
— Тогда не будем бесшумными, — наконец произнёс он. — Будем мёртвыми.
— Что? — выдохнула я вслух, хотя он не мог меня услышать.
— Следящие артефакты ищут живое, — Сайлас открыл глаза, и даже отсюда я почувствовала в их бесцветной глубине что-то похожее на интерес — холодный, отстранённый, но живой. — Тепло. Пульс. Дыхание. То, что отличает идущего от камня. Я могу приглушить нашу жизнь. Ненадолго. На несколько ударов сердца ты станешь… ничем. Тенью среди теней.
Я видела, как Эларион смотрит на протянутую ему бледную руку с откровенным отвращением. И — странное дело — я чувствовала это отвращение как своё. Брезгливость, древний инстинкт живого, шарахающегося от мёртвого.
— Ты предлагаешь мне позволить некроманту коснуться моей жизненной силы, — процедил эльф.
— Я предлагаю победить, — ровно ответил Сайлас. — Можешь и дальше любоваться собственной чистотой. Из-за поля её будет хорошо видно.
Долгая пауза. Туман между ними словно загустел. Я затаила дыхание.
А потом Эларион — с таким лицом, будто глотал толчёное стекло, — вложил свою ладонь в его.
И я почувствовала это вместе с ним.
Холод прошёл по связи — по моей собственной руке, поднялся к плечу, к груди. На один удар сердца я ощутила то, что Сайлас чувствовал всегда: тишину. Отсутствие. Звон собственного сердца, ставший далёким и чужим. Это было омерзительно — и завораживающе. Я едва не задохнулась от чужой пустоты, хлынувшей по нити связи, и вцепилась в парапет.
— Роза? — Ликан тут же повернулся ко мне, нахмурившись.
— Нормально, — выдавила я. — Это… не моё. Это они.
Двое внизу прошли сквозь последний барьер рука об руку — две гасящие свет тени, — и ни один следящий узел не дрогнул. Когда пальцы Элариона легли на третью контрольную точку, по всей арене разнёсся чистый, высокий звон.
Туман рассеялся.
Они стояли в центре поля, всё ещё держась за руки, — и резко отдёрнулись друг от друга, будто обожглись. Я почувствовала эту вспышку обоюдного смущения так ясно, что мне самой захотелось спрятать руки за спину.
Трибуны взорвались. Кто-то аплодировал, кто-то возмущённо кричал — некромантия на турнире по скрытности балансировала на самой грани правил. Но придраться было не к чему: они никого не подняли, никому не навредили. Просто на несколько ударов сердца перестали быть живыми.
— Победа, — выдохнула я, и облегчение разлилось по связи так сильно, что Ликан рядом тихо хмыкнул.
— Чувствую, чувствую. Не глуши так, перепонки лопнут.
Но улыбка сошла с моего лица.
Потому что пока все смотрели на арену, на двух застывших победителей, я смотрела не туда.
Это началось ещё в середине испытания — лёгкое, неприятное ощущение между лопаток. Чужой взгляд. Не любопытный, не злорадный, какими нас провожали в коридорах все эти недели. Этот был другим — холодным, методичным, изучающим. Так не смотрят на диковинку. Так смотрят на добычу, повадки которой запоминают.
Я медленно обвела взглядом трибуны — преподавателей, судей, представителей трёх академий, чиновников в тяжёлых мантиях. Слишком много лиц. Слишком много опущенных капюшонов и теней под высокими сводами.
И всё же я нашла источник.
В тени верхнего яруса, где по правилам турнира не должно было быть зрителей, шевельнулась фигура в тёмном капюшоне. И блеснул — короткий, холодный отблеск — какой-то артефакт в его руках. Не камера наблюдателей, не следящий жезл судей. Что-то иное. И направлен он был не на арену, не на торжествующую толпу.