На верстаке лежал артефакт Элариона — пара тонких браслетов из мифрила с примесью электрума, соединённых едва видимой цепочкой. Они работали — на турнире работали идеально, мобильные щиты держались, как я и рассчитала. Но я видела изъян. Микроскопический, незаметный никому, кроме меня: на седьмом резонансном узле плетение чуть-чуть «плыло» под нагрузкой. На скрытности это не сказалось. А вот в настоящем бою, под градом ударов, эта дрожь могла стоить эльфу щита в самый неподходящий момент.
Турнир продолжался. Впереди были этапы, где придётся не прятаться, а драться. И я не собиралась оставлять в его защите даже волосок слабины.
Я зажгла лампу поярче, взяла тончайший резец и склонилась над браслетом.
Я не услышала, как открылась дверь. Только почувствовала — по связи, по знакомому холодку озона и сдержанного достоинства, который ни с чем нельзя было спутать.
— Ты испортишь его, — сказал Эларион.
Я не обернулась.
— Я его дорабатываю.
— Он работает безупречно. — Эльф подошёл ближе, и я спиной ощутила его придирчивый взгляд. — Я лично проверял плетение. Оно совершенно.
— Седьмой узел плывёт под нагрузкой. — Я отложила резец и наконец повернулась к нему. — На скрытности ты этого не заметил, потому что не давил на щиты. А под прямой атакой, узлов через пять-шесть подряд, он даст микропросадку. Доля секунды. Но иногда хватает и доли.
Эларион замер.
Я ждала привычного — насмешки, «варварская паранойя», «не учи мастера». Но он молча взял браслет, поднёс к лицу, прищурился, пропуская сквозь него тонкую нить пробной маны. Я чувствовала через связь, как он работает: точно, холодно, безупречно.
Браслет на седьмом узле едва заметно дрогнул.
Эларион долго молчал.
— …Я этого не видел, — наконец произнёс он. И в его голосе не было ни яда, ни высокомерия. Только странная, тихая растерянность. — Я смотрел на плетение. Ты — почувствовала, как оно поведёт себя в бою, которого ещё не было.
— Это и есть разница между нами, — мягко сказала я, забирая у него браслет. — Ты видишь, как должно быть. Я чувствую, как будет.
Он не ушёл. Это было странно — обычно, бросив очередную колкость, Эларион удалялся, оставляя за собой последнее слово. Сейчас же он опустился на табурет напротив, скрестил руки и стал смотреть, как я работаю. Молча. Без презрения.
Лампы горели тёплым золотом. За окном уже опустилась ночь — глубокая, чернильная, какая бывает только над мёртвой громадой Академии Драконов. Резец тихо пел по мифрилу.
— Зачем ты это делаешь? — спросил он вдруг.
— Что именно?
— Это. — Он повёл рукой, охватывая жестом верстак, артефакт, мою склонённую фигуру. — Сидишь ночами. Латаешь чужую защиту до волоска. Ты могла бы оставить как есть. Никто, кроме тебя, не заметил бы изъяна. — Пауза. — Это ведь мой артефакт. Моя жизнь, если угодно. Не твоя.
Я не подняла глаз от работы.
— Связь, — коротко ответила я. — Если тебя убьют на арене, мне тоже несладко придётся.
— Ложь.
Я вздрогнула и всё-таки подняла взгляд. Эларион смотрел на меня в упор, и его фиалковые глаза в свете ламп были непривычно тёмными, серьёзными.
— Я чувствую тебя через связь так же, как ты — меня, — сказал он тихо. — И я чувствую, что ты делаешь это не из расчёта. Ты делаешь это потому, что не можешь иначе. Для тебя оставить изъян — всё равно что оставить открытую рану. Даже в работе для того, кто месяцами тебя оскорблял.
Я опустила резец. Спорить было бессмысленно — он действительно чувствовал. Связь не оставляла нам лжи.
— Хорошо, — сказала я. — Да. Я не умею делать наполовину. Если я что-то создаю — я создаю это целиком, по-настоящему. Даже для тебя. Тебя это раздражает?
— Меня это… — он запнулся, подбирая слово, и это было так непохоже на всегда безупречно выверенную речь эльфа, что я насторожилась. — Меня это сбивает с толку.
Он замолчал надолго. Я снова склонилась над браслетом, давая ему время. Я чувствовала через связь, как в нём что-то ворочается — тяжёлое, давнее, тщательно запертое. Так бывает, когда человек подходит к самому краю признания и не знает, сделать шаг или отступить.
— Ты знаешь, что значит быть «совершенным», полукровка? — спросил он наконец. Слово «полукровка» прозвучало по привычке, но без обычного яда — скорее как старая, истёртая монета, которую достают из кармана не глядя.
— Просвети меня, — сказала я, не отрываясь от работы.
— Дом Серебряной Ивы — один из старейших чистокровных родов. — Его голос стал ровным, отстранённым, как будто он читал чужую биографию. — Мы не смешиваем кровь. Никогда. Тысячелетиями. Каждый ребёнок в нашем доме рождается, чтобы быть доказательством. Доказательством того, что чистота — это сила. Что без примесей, без… — он чуть скривил губы, — без «грязи» эльфийская магия достигает совершенства.