Я выпрямилась и наконец повернулась к нему. Фиалковые глаза насмешливо блестели — он наслаждался.
— Зато моя дубина проломит стену, пока твоя рапира будет элегантно царапать на ней узоры, — отрезала я. — Кому-то важна работа, а не красивая поза.
— Работа без изящества — ремесло гномов. — Презрительная усмешка тронула идеальные губы. — Печально смотреть, как эльфийская кровь, смешавшись с чем-то… приземлённым, теряет своё единственное достоинство: жажду совершенства.
Каждое слово било отточенным кинжалом — точно в цель. В мою застарелую неуверенность. В страх оказаться недостаточно эльфийкой для матери и недостаточно сильной для отца. Я сжала кулаки так, что побелели костяшки.
— А мне печально смотреть, как за жаждой совершенства прячется пустая, холодная душа, не способная создать ничего живого. Твои артефакты красивы, Эларион. Как надгробия.
Он замер. На один-единственный миг в глубине фиалковых глаз мелькнуло что-то — не насмешка, не презрение, а живой, настоящий гнев. И тут же исчезло под маской ледяного превосходства.
— Посмотрим на экзамене, чьи надгробия окажутся полезнее.
И удалился — так же безупречно прямо, как стоял, оставив меня с дрожащими от злости руками и испорченной руной.
Библиотека должна была стать убежищем. Тишина, запах старой бумаги, знание — всё, что я любила. Но и здесь меня поджидал призрак. Сайлас. Некромант с мёртвыми глазами. Он вечно сидел в самом тёмном углу, обложенный фолиантами, от которых веяло пылью веков и могильным холодком. Я старательно держала дистанцию — пока однажды наши руки не потянулись к одной книге. «Резонанс живых и неживых материй». Его бледные, почти прозрачные пальцы оказались быстрее.
Он снял книгу с полки и, прежде чем уйти, задержал на мне пустой взгляд.
— Пустая трата времени, — произнёс он. Голос тихий, без интонаций, как шелест сухого пергамента. — Теория резонанса в этом труде стоит на примитивном представлении о жизненной силе как о некой «искре». Вульгарно. Неточно. Жизнь — лишь временное усложнение структуры, обречённое на распад.
Он говорил так, будто зачитывал приговор всему сущему — буднично, без злорадства, оттого ещё страшнее.
— А что, по-вашему, не вульгарно? — не удержалась я.
— Распад, — ответил он просто. — Энтропия. Неизбежное возвращение к стабильности. К тишине. Всё прочее — бессмысленный шум. И ваше существование в том числе.
Он развернулся и ушёл, а я осталась стоять с ощущением, что меня окунули в прорубь. Этот эльф… этот некромант был не просто жутким. Он был сломан где-то очень глубоко. И, как ни странно, его «бессмысленный шум» резанул больнее всех колкостей Элариона. Потому что иногда, в самые чёрные ночи, я и сама ощущала себя именно так — одиноким, бессмысленным шумом во вселенной.
Обеденный зал был отдельным испытанием. Огромный, гулкий, поделённый незримыми границами: студенты кучковались по родам и расам. В центре, за самым большим столом, неизменно восседал Дракен со свитой. Наследник драконьего рода. И каждый раз, проходя мимо, я ловила на себе его взгляд — тяжёлый, давящий, полный спокойного высокомерия. Он не заговаривал со мной никогда. А зачем? Короли не беседуют с муравьями. Но молчание выходило красноречивее слов: он смотрел на мою скромную порцию, на моё одиночество за дальним столиком — и во взгляде читалось одно: «Что ты здесь делаешь? Тебе тут не место». От этого взгляда еда застревала в горле. Я научилась есть быстро, не поднимая головы, и уходить раньше всех — лишь бы не корчиться под этим увеличительным стеклом.
Но самым тягостным было столкновение с четвёртым. С Ликаном.
На одном из опытов я сильно обожгла руку нестабильным реагентом — сама виновата, заспешила. Боль была адской, обычные припарки не брали. Стиснув зубы от досады, я потащилась в лазарет.
Он был там один. В комнате стоял резкий травяной дух, а под ним — другой, дикий, мускусный, звериный. Ликан перетирал что-то в ступке, спиной ко мне; плечи напряжены, каждое движение выверено и тяжело.
— Мне нужна мазь от магического ожога, — выговорила я, удерживая дрожь в голосе.
Он обернулся — медленно. Тёмно-карие, почти чёрные глаза были полны мрачной усталости. Молча оглядел меня, задержался на руке, которую я прижимала к груди, поднял взгляд к лицу — и снова это глухое раздражение. Ничего не сказав, он достал из шкафа глиняную баночку и протянул мне. Наши пальцы на миг соприкоснулись — его кожа была грубой и горячей, как тлеющий уголь. Я отдёрнула руку, будто обожглась заново.