Резец замер в моей руке. Я слушала.
— Я был лучшим, — продолжил он. — Не потому, что хотел. Потому что иначе было нельзя. Лучший в плетении, в теории, в осанке, в речи. Меня не хвалили за успехи — успехи были нормой. Меня наказывали за изъяны. За единственную кривую руну. За дрогнувший на церемонии голос. За… — он осёкся.
— За что? — тихо спросила я.
Он посмотрел на свои руки. Длинные, изящные пальцы, созданные для тончайшей работы.
— Когда мне было двенадцать, я подружился с сыном садовника. Полукровкой. — Слово повисло в воздухе, и Эларион встретил мой взгляд, не отводя глаз. — Да. Таким же, как ты. Наполовину человеком. Он был… живым. Он смеялся не по этикету. Он лепил из глины уродливых, кривых зверушек — и они мне нравились больше, чем все безупречные статуи в нашем доме. Я впервые тогда понял, что бывает иначе. Что можно быть несовершенным — и счастливым.
Я не дышала.
— Отец узнал. — Голос Элариона стал совсем ровным, и от этой ровности у меня по спине прошёл холодок — так говорят о том, что болит слишком сильно, чтобы позволить голосу дрожать. — Мальчика и его отца выгнали из поместья в тот же день. Зимой. А меня… меня заставили смотреть, как сжигают все его глиняные фигурки. Одну за другой. И отец сказал: «Вот что бывает с грязью, Эларион. Она пачкает всё, к чему прикасается. Даже тебя. Особенно тебя».
В мастерской стало очень тихо. Только лампа едва слышно потрескивала.
— С тех пор, — сказал он, — я возненавидел всё несовершенное. Всё смешанное, кривое, живое. Потому что живое — уязвимо. Потому что то, что ты любишь несовершенным, у тебя отнимают и сжигают на твоих глазах. Гораздо безопаснее любить только идеальное. Идеальное не предаёт. Идеальное не выгоняют зимой. — Он горько усмехнулся. — Я сделал себя совершенным, чтобы никогда больше не было того, что можно отнять.
Теперь я понимала. Понимала всё — его холод, его культ чистоты, его отвращение ко мне в первый день. Я была живым воплощением всего, что у него отняли и научили ненавидеть. Я была тем мальчиком с глиняными зверушками. Несовершенной. Смешанной. Живой.
— И поэтому ты так смотрел на меня, — сказала я. — С самого начала. Я была… напоминанием.
— Ты была угрозой, — поправил он тихо. — Ты делаешь «неправильно» — и у тебя получается. Ты вкладываешь в работу эмоции — и артефакт оживает. Ты несовершенна в каждом движении — и при этом почувствовала изъян в моём плетении, которого я сам не увидел. — Он наклонился чуть ближе, и его голос упал почти до шёпота. — Ты разрушаешь всё, во что меня заставили верить. Если ты права — значит, мой отец был неправ. Значит, всё, чем я стал, чем я пожертвовал… было напрасно.
Я смотрела на него — на этого холодного, безупречного эльфа, который впервые за всё время показался мне не статуей, а раненым ребёнком, которому когда-то сожгли единственное, что он любил.
— Твой отец был неправ, — сказала я.
Эларион вздрогнул.
— Чистота — это не сила, Эларион. — Я взяла браслет, ещё хранивший тепло моих рук, и протянула ему. — Сила — вот в этом. В мифриле я добавила частицу лунного камня — это «грязь», примесь, по твоим меркам. Чистый мифрил дал бы более изящное плетение. Но оно бы дрогнуло под нагрузкой и убило тебя. А «грязная» примесь — спасёт. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Иногда именно несовершенство и есть то, что не даёт всему развалиться.
Он медленно взял браслет. Наши пальцы соприкоснулись — и через связь я почувствовала, как в нём что-то надломилось. Не сломалось — надломилось, как трескается лёд на реке, под которым уже шевелится живая вода.
— Тот мальчик, — спросил он вдруг, очень тихо, — что делала бы… ты на его месте? Если бы тебя выгнали зимой?
— Выжила бы, — без колебаний ответила я. — Мой отец — оборотень, купивший себе титул за деньги. Мать — эльфийка, которая вышла за него и за это была вычеркнута из своего рода. Я для матери — недостаточно эльфийка. Для отца и братьев — недостаточно сильная, недостаточно зверь. Меня всю жизнь учили, что я — ошибка. Брак, которого не должно было быть. Ребёнок, который не получился ни тем, ни другим. — Я пожала плечами, хотя внутри всё сжалось. — Так что да, Эларион. Я и есть та самая «грязь», которую сжёг твой отец. И знаешь что? Я всё ещё здесь. Кривая, смешанная, живая. И я только что спасла твою безупречную жизнь своей грязной примесью.