Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом сделал то, чего я никак не ожидала.
Он рассмеялся.
Тихо, коротко, почти беззвучно — но это был настоящий смех, не язвительный, не холодный. Я почувствовала его через связь — лёгкий, удивлённый, словно человек, который смеётся впервые за много лет и сам не понимает, как это вышло.
— Знаешь, — сказал он, надевая браслет, — тот мальчик лепил такого же кривого волка. Уродливого. С разными ушами. Мне он нравился больше всех. — Эльф провёл пальцем по мифрилу, по едва заметному вкраплению лунного камня. — Кажется, ты только что напомнила мне, почему.
Он ушёл за полночь. Но перед самой дверью обернулся.
— Розалия.
Я подняла глаза. Впервые он назвал меня по имени — не «полукровка», не «леди Розалия» с ядовитой издёвкой. Просто — по имени.
— Тот, на трибуне, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала собранная, холодная сосредоточенность мастера. — Он снимал слепок нашей связи. Структуру того, как мы соединяемся. Я думал об этом весь вечер. — Пауза. — Понимаешь, что это значит?
Я медленно кивнула, чувствуя, как холодеет внутри.
— Чтобы навредить Кругу, — тихо сказала я, — не обязательно нападать на нас снаружи. Достаточно понять, как мы устроены изнутри. И ударить по слабому узлу.
— По самому слабому узлу, — поправил Эларион. И, помолчав, добавил то, от чего у меня перехватило дыхание: — А самый слабый узел в любой системе — это её центр. Коммутатор. Тот, через кого проходит всё. — Он посмотрел на серьгу с лунным камнем в моём ухе. — Береги себя, Розалия. Если кто-то захочет сломать нас — он придёт за тобой.
Дверь тихо закрылась за ним.
Я осталась одна в свете гаснущих ламп, держа в руках резец, и впервые за весь вечер тёплая мастерская показалась мне холодной.
Он был прав. Я была центром. Нервной системой Круга, его сердцем. Я гордилась этим — это была моя сила, моё место, доказательство того, что я не бесполезна.
Но сила и слабость, как я только что объяснила Эльфу, — это часто одно и то же. Одна и та же примесь, что держит всю конструкцию, ломается первой, если ударить точно по ней.
Где-то в глубине апартаментов, через связь, я чувствовала их всех — спящих, бодрствующих, тревожных. Ледяную сосредоточенность Сайласа. Затихающую ярость Дракена. Настороженную дрёму Ликана. И теперь — новую, незнакомую нить от Элариона: тёплую, надломленную, почти живую.
Четыре нити, сходящиеся ко мне.
И кто-то в тени уже знал, что достаточно перерезать одну.
Глава 18
Второй этап турнира не прятался в тумане. Он стоял на свету — голый, безжалостный, на залитой солнцем арене под открытым небом, где негде укрыться и нечем оправдаться. Поединки. Один на один. Маг против мага, без иллюзий и обходных путей.
И сегодня дрался Ликан.
Я сидела на трибуне рядом с остальными и чувствовала его через связь так, будто это меня сейчас выведут на песок. Он был — сплошное движение. Не страх, нет. Ликан не умел бояться боя так, как боялись другие. Для него драка была почти естественной, как дыхание, как бег. Но под этой обманчивой лёгкостью я улавливала иное — тугую, свёрнутую пружину, которую он всю жизнь держал сжатой.
Зверь. Он всегда держал зверя на коротком поводке.
— Спокоен, — пробормотал Дракен, наблюдая, как Ликан выходит на арену — босой, в простой рубахе, с этой своей насмешливой, чуть кривой улыбкой. — Слишком спокоен.
— Это маска, — тихо сказала я. — Он напряжён до предела. Просто прячет это лучше всех нас.
Сайлас, сидевший с другой стороны, медленно повернул голову.
— Его противник, — произнёс он бесцветно, — пахнет неправильно.
— Пахнет? — нахмурился Дракен.
— Аура, — поправился некромант, не сводя глаз с фигуры на дальнем краю арены. — В ней есть… примесь. Та же, что была на трибуне вчера. Полуживое.
Я похолодела и впилась взглядом в противника Ликана.
Высокий, жилистый юноша из Академии Магов в безупречной серой мантии. Лицо спокойное, вежливое, скучающее — лицо человека, уверенного в исходе ещё до первого удара. Ничего особенного. И всё же теперь, зная, куда смотреть, я заметила это: тень под глазами, слишком ровную, слишком тёмную. И тонкое серебряное кольцо на его пальце, которое поблёскивало чуть иначе, чем должно блестеть честное серебро.
— Я его знаю, — вдруг сказал Эларион, и в его голосе зазвенел лёд. — Кассель. Из младшей ветви одного очень старого дома. Дома, который… скажем так, не брезгует запретными практиками ради продления жизни. — Он встретил мой взгляд. — Серебряная Ива и его род — давние соперники. Я слышал о них всё, чего о них не говорят вслух.