Я подняла глаза к трибунам — туда, где остались трое наших. Дракен стоял у самого ограждения, вцепившись в него побелевшими пальцами, и смотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. Не с гневом. Не с упрёком за проигранный турнир. С чем-то совсем другим — острым, тёмным, незнакомым. Сайлас рядом был неподвижен, но даже его ледяное присутствие в связи едва заметно потеплело. А Эларион…
Эларион смотрел не на меня. Он смотрел на дальний край арены, туда, где только что стоял Кассель.
И место было пусто.
Противник Ликана исчез. Растворился в суматохе — точно так же, как растворилась вчера фигура на верхнем ярусе. Никто не задержал его. Никто, кроме нас, даже не понял, что произошло на самом деле.
Через связь долетел голос Элариона — холодный, собранный, страшный в своей ясности:
«Это была не случайность. И не личная вражда. Это была проверка, Розалия. Кто-то хотел увидеть, что произойдёт, если ударить по одному из узлов нашей связи. Сорвать самое слабое звено.»
Я вытерла кровь с подбородка тыльной стороной ладони и помогла Ликану подняться.
«И что они увидели?» — спросила я мысленно.
Эларион помолчал. А потом ответил — и в его голосе, впервые, я услышала не страх, а нечто похожее на мрачное восхищение:
«Они увидели, что наш самый слабый узел — не слабый. Что когда рвётся один, центр бросается на помощь, не думая о себе. Они хотели найти трещину, чтобы нас сломать.» — Пауза. «А вместо этого показали всем, что мы не пять одиночек. Мы — одно целое.»
Я обняла Ликана за плечи, помогая ему идти. Он навалился на меня всем весом — обессиленный, дрожащий, но живой.
Мы проиграли турнир.
Но впервые за всё время, ковыляя прочь с арены под гул возмущённых трибун, я чувствовала, что мы выиграли что-то куда важнее.
И где-то в тени, я знала, кто-то записывал и это.
Глава 19
Я лежала в темноте и не могла уснуть.
Тело ныло. Ссадины на ладонях саднили, на скуле наливался синяк, а где-то глубже, под кожей, болело то, чему не было названия, — отголосок чужой боли, принятой через связь. Кровь я смыла. Но что-то осталось.
Я почувствовала его раньше, чем услышала. По связи — тёплое, дикое, настороженное.
— Я не сплю, — тихо сказала я.
Дверь открылась без скрипа. Ликан — бесшумный, как всегда. В руках — чаша с водой, склянки. Лунный свет очертил его силуэт: напряжённый, собранный, совсем чужой без привычной усмешки.
Ни слова. Он опустился на край кровати и взял мою руку.
— Ликан, я в поряд…
— Тихо.
Мокрая ткань касается ободранной ладони — невесомо, почти невыносимо нежно. Его пальцы — те самые, что часы назад были когтями — обхватывают моё запястье, и большой палец ложится точно на пульс. Он чувствует, как моё сердце ускоряется. Я знаю, что чувствует. Связь не оставляет нам лжи.
Он промакивает ссадину за ссадиной. Дует — тёплое, короткое дыхание на мокрую кожу, и мурашки бегут вверх по руке, по плечу, по позвоночнику. Через связь — его вина, тяжёлая, как камень. Из-за меня. Она пострадала из-за меня.
Ткань касается скулы. Его лицо — близко. Так близко, что я вижу крапинки тёмного золота в радужке, вижу, как подрагивают ресницы, вижу напряжённую линию челюсти — сжатую до побелевших желваков.
Пальцы задерживаются на моей щеке. На секунду дольше, чем нужно. На две.
И через связь — горячая, тёмная волна. Не вина. Другое.
Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня — и в его взгляде нет ничего человеческого. Только золотой, обжигающий голод.
— Никто никогда не приходил за мной, — говорит он. Голос — хриплый, севший, чужой. — Зверь срывался — и от меня бежали. Все.
— Я не все.
— Я знаю. — Его большой палец скользит по моей нижней губе. Медленно. Невесомо. У меня перехватывает дыхание. — Я знаю, Роза. В том-то и проблема.
— Это не проблема.
— Это огромная проблема, — шепчет он, и его лоб касается моего. Горячий. Чуть влажный. Его дыхание — на моих губах. — Потому что я сейчас не уйду. Не смогу.
— Так не уходи.
Он целует меня — и это не похоже ни на что.
Не нежно. Не грубо. Голодно. Так пьёт зверь после долгой жажды — жадными, глубокими глотками, не в силах остановиться. Его рука — на моём затылке, пальцы — в волосах, запрокидывает мне голову, открывая горло, и его губы соскальзывают вниз — по подбородку, по шее, по бьющейся жилке. Зубы — легко, предупреждающе — смыкаются на коже. Не больно. Но у меня вырывается звук, который я не планировала издавать.
Через связь — его отклик. Тёмное, утробное удовольствие. Ещё. Этот звук. Ещё.
Мои пальцы скользят под его рубаху. Кожа — горячая, будто у него температура. Мышцы под ладонями каменеют от моего прикосновения, и я чувствую, как он сдерживается — всем телом, каждым волокном. Зверь на коротком поводке. Дрожащий от усилия не сорваться.