Связь — разомкнута полностью. Его удовольствие — моё. Моё — его. Замкнутый контур, петля наслаждения, которая нарастает с каждым движением. Я чувствую себя его глазами — как выгибаюсь под ним, как закусываю губу, как мои ногти оставляют полосы на его лопатках. И он чувствует себя моими — как его мышцы перекатываются в лунном свете, как напрягается живот, как капля пота скользит по виску.
— Роза… — выдыхает он, и в его голосе — трещина. Он близко. — Роза, я…
— Да, — шепчу я. — Да. Не сдерживайся.
И он не сдерживается.
Ритм ломается — жёсткий, рваный, отчаянный. Его пальцы скользят между нами — находят то место, и я вскрикиваю, и мир белеет по краям. Он движется, не переставая — быстро, глубоко, и его пальцы — в том же ритме, и связь звенит натянутой до предела струной.
Я кончаю первой — и он чувствует это через связь. Мои стенки сжимаются вокруг него, и по контуру бьёт волна моего оргазма — утраивая его собственное. Он вбивается в меня — раз, два — и захлёбывается рыком, утыкаясь лицом мне в шею, содрогаясь всем телом, вжимаясь так, будто хочет врасти.
Связь вспыхивает белым.
Тишина.
Потом — только дыхание. Его и моё. Переплетённое, как наши тела.
Он перекатывается на бок, забирая меня с собой, — и обнимает целиком. Грудь к спине. Нос — в мои волосы. Руки — вокруг, замкнутые на моём животе. Так держит зверь — то, что не отдаст никому.
Через связь — тёплое, сытое, мерцающее. Покой. Такой глубокий, какого я никогда от него не чувствовала.
— Ликан.
— М-м.
— Ты так и не сказал «спасибо».
Долгая пауза. Тихий смешок — вибрацией по моему позвоночнику. Его губы касаются моего затылка.
— Я думал, — бормочет он, — что только что сказал.
Я смеюсь — тихо, устало, счастливо. Его руки сжимаются крепче.
Под утро он спит — расслабленный, доверчивый. Впервые без настороженности, без вечной готовности бежать. Зверь, нашедший место, где можно не охранять себя.
Я смотрю на него и понимаю страшное.
Нить, связавшая меня с Ликаном, — ярче всех остальных. Теплее. Прочнее. Это прекрасно.
И это опасно.
Потому что где-то в тишине спят ещё трое, связанных со мной. А кто-то в тени ищет наш самый слабый узел.
Самый слабый узел любой связи — сердце, которое начинает любить.
Глава 20
Лаборатория Сайласа пряталась в подвальном крыле академии — там, куда не доходил солнечный свет, а кладка была такой древней, что камень казался живым. Или, вернее, мёртвым — давно и основательно.
Я стояла перед тяжёлой дубовой дверью и медлила.
Через связь я ощущала его присутствие — холодное, тихое, сосредоточенное, как поверхность зимнего озера, под которой движется что-то огромное и невидимое. Сайлас всегда чувствовался так, и это одновременно успокаивало и тревожило. Он знал, что я пришла, — чувствовал меня так же, как я его. Но дверь не открывал, не окликал, не приглашал. Сайлас был не из тех, кто облегчает тебе решение.
Я толкнула дверь сама.
Лаборатория оказалась совсем не такой, как я ожидала. Ни черепов на полках, ни зловещих символов, ни чёрных свечей — только длинные столы, заваленные свитками и книгами, да склянки с жидкостями, не мутными и зловещими, а прозрачными, переливающимися мягким серебристым светом. На стенах висели схемы, похожие на анатомические атласы, только линии на них едва заметно пульсировали, как пульс спящего. И тишина — глубокая, ватная, почти осязаемая, будто само пространство дышало медленнее остального мира.
Сайлас стоял у дальнего стола, склонившись над чем-то. Длинные бледные пальцы с чернильными пятнами перебирали высушенные лепестки, раскладывая их в одном ему понятном порядке. Тёмные прямые волосы падали на лицо.
Он не поднял головы.
— Ты пришла, — сказал он. Не вопрос — констатация, ровным, негромким голосом без единой эмоциональной зацепки. — Я не был уверен, что придёшь.
— Ты попросил о помощи. Это случается так редко, что я решила не упускать шанс.
Уголок его губ едва заметно дрогнул — не улыбка, лишь намёк на её возможность.
— Я не просил, — поправил он. — Я предложил тебе возможность наблюдать. Это разные вещи.
— Конечно, Сайлас. Совершенно разные.
Он наконец поднял глаза, и я поймала его взгляд — серый, прозрачный, как речная вода зимой. В отличие от Ликана, чьи эмоции пылали так ярко, что обжигали, Сайлас был загадкой: лицо не выдавало ничего, и связь с ним была самой тихой из четырёх. Не потому, что слабее, — потому, что он контролировал каждую каплю того, что пропускал наружу.
Я подошла ближе. На столе лежали не просто лепестки — цветы ледяной астры, я узнала их по серебристым прожилкам. Они растут только на могилах и цветут раз в десять лет.