Серебряная мелодия обволакивала меня — нежная, печальная, прекрасная.
— Это красиво, — сказала я и удивилась собственному голосу.
— Да, — просто согласился он. — Красиво.
Я открыла глаза — и обнаружила, что его лицо совсем близко. Он стоял за моей спиной, всё ещё обхватив мои ладони, и его прохладное дыхание касалось моей щеки. Серые глаза смотрели не на лепесток — на меня. И в них было что-то живое, тёплое, спрятанное так глубоко, что почти невидимое.
Он тут же отстранился, отпустил мои руки, шагнул назад. Момент рассыпался.
— Почему ты так держишь дистанцию? — спросила я.
Он стоял у стола спиной ко мне, методично перебирая склянки.
— Это не дистанция, — ответил он. — Это точность.
— Это одиночество.
Его руки замерли — склянка на полпути к полке.
— Некромант проводит жизнь на границе, — сказал он наконец, ставя склянку на место. — Между живыми и мёртвыми. Мы слышим обе стороны. И ни одна не считает нас своим. Живые боятся нас, потому что мы напоминаем им о смерти. Мёртвые не могут дать того, что нужно живым. Мы — между. Всегда. Это не трагедия. Это просто факт.
— Это трагедия, — тихо сказала я. — И ты это знаешь.
Его серые глаза встретились с моими, и на одну-единственную секунду я увидела в них что-то настолько голое, настолько лишённое защиты, что у меня сжалось сердце. Потом он моргнул — и всё спряталось за привычной маской.
— Мне нужна твоя помощь с ритуалом, — сказал он ровно, будто последних двух минут не было. — Твоя энергия. Связь даёт тебе доступ к каналам, недоступным обычному человеку.
Смена темы — резкая, намеренная. Я позволила ему. Пока.
Ритуал оказался не тем, что я представляла. Ни жертв, ни кровавых символов: Сайлас очертил на каменном полу круг — обычным белым мелом — и расставил по периметру тонкие серебряные свечи с мерцающим фитилём.
— Я работаю с записями, — объяснял он, зажигая их одну за другой; каждая вспыхивала бледным призрачным огнём. — В академии есть духи, привязанные к этому месту. Старые. Большинство — спокойные. Они хранят знания, утраченные при жизни. Я разговариваю с ними. Записываю.
— Ты беседуешь с призраками.
— Я слушаю их. Это разное.
Он выпрямился. В мерцающем свете его лицо казалось острым, бледным, почти потусторонним — тени легли под скулами и в провалах глазниц, и на миг он сам стал похож на призрака, красивого и нездешнего.
— Встань в центр круга, — сказал он. — Твоя энергия через связь послужит маяком. Духи откликаются на живое. На тепло.
— А ты? — спросила я, ступая в круг. — Разве ты не живой?
В его взгляде мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку.
— Для них я слишком близко к их стороне. Меня они не различают в тени. А тебя увидят. Ты горишь ярко.
Он опустился на одно колено у края круга — длинный, складной, как паук, расставляющий нити.
— Когда я начну, — голос его обрёл новую глубину, силу, которой я раньше не слышала, — ты почувствуешь холод. Это нормально. Услышишь голоса — тоже нормально. Не отвечай им. Не оборачивайся на звук. Просто стой и будь собой.
— А если что-то пойдёт не так?
— Не пойдёт. — И через связь он послал — впервые за всё время — что-то отчётливое и намеренное: холодную, стальную, несгибаемую уверенность. «Я здесь. Ничто тебя не тронет».
Я кивнула. Он начал.
Заклинаний вслух он не произносил — по крайней мере, тех, что я могла услышать. Губы беззвучно двигались, формируя слова на незнакомом языке; руки текли плавно, будто он дирижировал невидимым оркестром. Свечи одна за другой меняли цвет: из серебряных в бледно-голубые, потом в белые, потом в такой глубокий фиолетовый, что он казался чёрным.
И пришёл холод. Не снаружи — изнутри, будто ледяная рука легла мне на позвоночник и провела сверху вниз, позвонок за позвонком. Я вздрогнула всем телом, но устояла. А следом пришли голоса — тихие, далёкие, как шёпот ветра в пустых коридорах; десятки голосов, сливающихся в гул на границе слышимости. Постепенно из этого гула проступали обрывки фраз, имена, даты, формулы — знания тех, кто ушёл, но не до конца. Я почти видела их — бесплотные, мерцающие на краю зрения присутствия, которые исчезали, стоило повернуть голову. Они не были страшными. Они были грустными. Потерянными.
— Они просто хотят, чтобы их помнили, — прошептала я.
— Да, — отозвался Сайлас откуда-то издалека, будто он был одновременно здесь и на той стороне. — Именно так.
И я чувствовала его через связь — собранного, скользящего между мирами с лёгкостью, которая пугала и восхищала. Это была его стихия. Его дом. Единственное место, где он чувствовал себя целым. Мне стало грустно и нежно одновременно.