А потом что-то изменилось. Один из голосов сделался громче остальных — не шёпот, а скрежет, как ногти по стеклу. Через связь ударила резкая, острая тревога Сайласа.
— Розалия, — голос его стал жёстким, командным. — Не двигайся.
Я не двинулась. Но холод усилился — уже не прикосновение ледяной руки, а погружение в ледяную воду с головой. Скрежет превратился в слова:
«Тёплая. Живая. Яркая. Отдай тепло. Мне нужно. Мне холодно. Так давно холодно».
Я почувствовала его раньше, чем увидела. Это присутствие было не тихим и грустным, как остальные, — голодным, озлобленным, старым. Дух, который не просто застрял, а сгнил на пороге, превратился в нечто изуродованное, бешеное от боли и голода. Он потянулся ко мне — и я ощутила, как мой жар уходит по капле, из груди, из рук, из лица, будто кто-то разматывал меня, как нить.
— Сайлас… — голос мой слабел.
Он поднялся.
И мир переменился. Тишина лаборатории лопнула, как барабанная перепонка; воздух сгустился, потемнел, наполнился чем-то, от чего стало тяжело дышать. Свечи вокруг круга разом вспыхнули ослепительно-белым и погасли.
Темнота. И в темноте — его голос. Не тихий, не ровный, не спокойный, а низкий, гремящий, резонирующий, будто говорили десять голосов сразу, и все они были его. Слова на том языке, которого я не понимала, но чувствовала каждым нервом, — слова, от которых дрожали стены.
Холод отступил рывком, будто невидимую руку отсекли. Дух завизжал — пронзительно, нечеловечески, — и я зажала уши, упала на колени в центре круга. Но визг уже стихал, удалялся, тонул, словно что-то утягивало его вниз, откуда нет возврата.
И настала тишина. Абсолютная. А потом свечи загорелись снова, мягким серебром.
Сайлас стоял прямо передо мной — внутри круга, хотя секунду назад был за его пределами. Как он там оказался, я не видела. Руки подняты, ладони раскрыты, между растопыренных пальцев угасала по капле тёмная фиолетовая энергия.
И я впервые увидела его без маски. Лицо белее обычного, скулы будто проступили сквозь кожу. А глаза — не серые. Чёрные, целиком, от радужки до белков, бездонные, нечеловеческие. И в них была такая холодная, абсолютная, сжигающая ярость, что у меня перехватило дыхание. Не учёный, изучающий циклы. Хищник, только что уничтоживший то, что посмело тронуть его.
Он опустил взгляд на меня — и чернота нехотя отступила, серый проступил обратно, как рассвет за тучами. Руки опустились, энергия погасла.
— Ты в порядке? — спросил он. Голос снова был ровным, контролируемым. Но под ним я слышала трещины — его трясло изнутри. Не от страха. От гнева, в котором он сам себе не признавался.
— В порядке, — выдохнула я. — Что это было?
— Голодный дух. Застрявший слишком долго. Безумный от голода и холода, — ответил он так, будто классифицировал образец, а не разнёс существо голой волей. — Их влечёт живое тепло. Они пытаются забрать его, чтобы вспомнить, каково это.
— Ты его уничтожил?
— Я отправил его дальше. Туда, куда он должен был уйти давно.
Он протянул мне руку, и я взялась за неё. Холодные пальцы помогли мне подняться — но, когда я встала, он не отпустил. Сжал мою руку крепче, чем нужно, — не больно, но ощутимо. И через связь, впервые по-настоящему отчётливо, я почувствовала от него то, чего не чувствовала никогда. Собственничество. Не горячее, рычащее, звериное, как у Ликана, — холодное, тихое, абсолютное. «Моё. Она моя. Никто не тронет. Никто. Никогда».
И тут же — будто сам испугавшись этого чувства — он отпустил мою руку, шагнул назад, отвёл взгляд.
— Ритуал завершён, — сказал он ровно. — Тебе лучше отдохнуть.
— Сайлас.
Он замер спиной ко мне — тонкий, прямой, напряжённый, и свечи отбрасывали на него мягкие тени, а темнота в углах будто тянулась к нему, как к хозяину.
— Посмотри на меня.
Долгая пауза. Он повернулся — медленно, неохотно. Лицо снова закрытое, глаза снова серые, маска на месте, идеальная и непробиваемая. Но я уже видела, что под ней.
Я подошла и взяла его руку — обеими своими. Ледяные пальцы. Я сжала их, обхватила, попыталась отдать своё тепло.
— Ты не между, — сказала я тихо, глядя ему в глаза, готовые в любой миг захлопнуться. — Слышишь? Ты не между. Ты здесь. С нами. Со мной.
Его пальцы в моих руках были неподвижны, как камень. Он не отвечал, не двигался — смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как работает его разум, перебирая варианты ответов, пытаясь уложить мои слова в систему, где всё имеет объяснение и ничто не застаёт врасплох.
— Ты не обязана, — произнёс он наконец, тише обычного, тщательно подбирая слова. — Утешать меня. Это не… необходимо.