Долгая пауза.
Его лицо — непроницаемое. Фиалковые глаза изучают меня — медленно, методично, от макушки до кончиков пальцев и обратно. Потом он делает шаг ко мне. Один. И пространство между нами сокращается так, что я чувствую тепло его тела — и аромат ночной фиалки усиливается.
— Ты, — говорит он тихо, — совершенно ничего не понимаешь в искусстве.
— Возможно. Но я понимаю в страсти.
Его бровь поднимается — изящная дуга, идеальная, как всё в нём.
— Неужели? — Ещё шаг. Ближе. Его голос — ниже, мягче, обволакивающий, как тёплый бархат. — И что же ты понимаешь в страсти, Розалия? Что она должна быть грубой? Животной? Хаотичной?
— Я понимаю, что она не может быть контролируемой, — отвечаю я. Не отступаю. Смотрю ему в глаза — снизу вверх, потому что он выше, и это бесит, и волнует одновременно. — А ты контролируешь всё. Каждый мазок, каждое слово, каждый жест. Ты так боишься несовершенства, что не позволяешь себе ничего настоящего.
Его глаза темнеют. Фиалковый становится глубже — пурпурным, почти чёрным по краям радужки.
— Ты думаешь, — говорит он, и его голос — шёлк, натянутый до предела, — что контроль исключает страсть?
— Думаю.
— Тогда, — он наклоняется ко мне, и его дыхание — тёплое, ароматное — касается моего виска, — ты ошибаешься. Позволь мне доказать.
Его губы находят мои — и это не поцелуй. Это — утверждение.
Мягкий. Точный. Неторопливый. Его рука — одна — ложится мне на затылок, пальцы скользят в волосы, длинные, ловкие, запутываются в прядях. Вторая — находит мою талию и притягивает ближе, но не грубо. Плавно. Как мазок кисти по холсту — уверенный, безошибочный.
Он целует, как пишет картины — слой за слоем. Сначала — едва касаясь, контуром, обозначая. Потом — глубже, насыщеннее, заполняя пустоты. Его язык скользит по моей нижней губе — медленно, вдумчиво — и я открываю рот, и он входит — так же плавно, так же неотвратимо.
Я думала, что элегантность не может быть горячей.
Я ошибалась.
Потому что каждое его движение — выверенное, точное, контролируемое — несёт в себе столько сдержанной силы, столько спрятанного жара, что я теряю дыхание. Будто под поверхностью замёрзшего озера — магма. Будто весь его контроль — не стена от страсти, а её концентрация. Как линза собирает свет в точку — и прожигает.
Его рот отрывается от моего — и я непроизвольно тянусь следом. Он улыбается — я чувствую эту улыбку на своей коже, на скуле, у виска.
— Контроль, — шепчет он мне в ухо, и его дыхание — горячее, влажное — посылает дрожь по позвоночнику, — не исключает страсти. Контроль — это способность чувствовать каждый нюанс. Каждую ноту. Не упуская ни одной.
Его губы — на моей шее. Не кусает — скользит. Прослеживает линию от уха до ключицы, как рисует — медленно, вдумчиво, наслаждаясь каждым миллиметром. Его пальцы на моей спине находят застёжки платья — и расстёгивают. Одну за другой. Не торопясь. Не дёргая. Как распускают бутон — лепесток за лепестком.
— Эларион...
— Тише, — его голос — низкий, вибрирующий, резонирующий где-то у меня в груди. — Не торопись. Хаос — это не страсть. Страсть — это когда ты чувствуешь всё. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Когда ничто не смазывается в спешке.
Платье соскальзывает с плеч — мягкой волной, как ткань стекает с мольберта. Его руки — тёплые, сухие, с мозолями художника на кончиках пальцев — касаются обнажённых плеч. И эта шероховатость — неожиданная, несовершенная — заставляет моё дыхание сбиться.
Он чувствует это. Конечно чувствует. Улыбается — я не вижу, но знаю — и его пальцы скользят по моим рукам, от плеч до запястий. Медленно. Невыносимо медленно. Будто запоминает текстуру моей кожи — как запоминает оттенок краски, который хочет воспроизвести.
— Ты дрожишь, — замечает он. Не вопрос. Констатация. В голосе — довольство. — А я ведь ещё ничего не сделал.
— Ты невыносим, — выдыхаю я.
— Ласкательное, — напоминает он. И его руки обхватывают мою талию, приподнимают — легко, без усилия, будто я ничего не вешу — и сажают на край его рабочего стола.
Краски. Кисти. Свитки. Всё — сдвинуто в сторону одним движением его руки. Небрежным. Единственным небрежным за весь вечер.