Я сижу на краю стола, а он стоит между моих разведённых колен — и смотрит на меня. Сверху вниз. Фиалковые глаза — тёмные, расширенные, голодные. Но лицо — спокойное. Контролируемое. Как всегда. И этот контраст — огонь в глазах и лёд на лице — сводит меня с ума.
— Ты красивая, — говорит он. Просто. Без вычурности. И от этой простоты — от отсутствия привычной иронии — у меня перехватывает горло.
Его пальцы — на моём лице. Обводят скулу. Линию челюсти. Подбородок. Будто рисуют — запоминают пропорции. Спускаются по шее — по тому же пути, которым шли его губы — и ниже. К ключице. К ложбинке между ключицами, где пульсирует жилка.
— Здесь, — говорит он, касаясь этой точки, — твой пульс. Быстрый. Тебе нравится, когда я не тороплюсь. — Его палец скользит ниже — по грудине, между грудей, медленно, мучительно. — Здесь — тепло. Ты разгорячена, но ещё думаешь. Анализируешь. Пытаешься понять, что я буду делать дальше.
— Ты читаешь меня, — выдыхаю я.
— Я тебя изучаю, — поправляет он. — Как изучают холст перед тем, как начать. Текстура. Свет. Тени. Каждое тело — произведение. Нужно только уметь видеть.
Его рубашка. Белая. Льняная. С брызгами краски на предплечьях. Мои руки тянутся к пуговицам — и он позволяет. Не помогает — позволяет. Стоит неподвижно, пока я расстёгиваю — одну, вторую, третью. Под тканью — кожа. Светлая, золотистая, гладкая. Мускулатура — не массивная, как у Ликана, а длинная, сухая, скульптурная. Линии мышц — как штрихи на рисунке. Чёткие, элегантные.
Рубашка падает. Я кладу ладони ему на грудь — и чувствую, как под моими руками его сердце бьётся. Быстро. Быстрее, чем выдаёт его лицо.
— Вот оно, — шепчу я. — Твоя страсть. Ты прячешь её под контролем, но она здесь, Эларион. Я чувствую.
Его глаза вспыхивают — коротко, ярко, опасно. И он наклоняется — и целует меня. Уже не мягко. Глубоко, жадно, собственнически. Его язык — горячий, нетерпеливый — скользит по моему нёбу, и я стону в его рот, и он глотает этот стон, как воду в пустыне.
Его руки — на моих бёдрах. Юбка — задрана, смята. Пальцы — горячие, шершавые — скользят по внутренней стороне бёдер. Выше. Медленно. Дразнят. Останавливаются — на расстоянии дыхания от того места, где я хочу их больше всего.
— Скажи мне, — шепчет он, и его голос — хриплый, низкий, совсем не элегантный, и от этого — ещё более горячий. — Скажи, что я был неправ. Что контроль — не страсть.
— Я ненавижу тебя, — выдыхаю я.
— Неправильный ответ.
Его пальцы — сдвигаются. На дюйм. На один невыносимый дюйм ближе. И замирают снова.
— Эларион...
— Скажи.
— Ты... — мой голос срывается, когда его большой палец проводит линию — лёгкую, почти невесомую — по самому краю. — Ты был прав. Пожалуйста.
— Пожалуйста — что?
— Пожалуйста, прикоснись ко мне.
Он улыбается. Я вижу эту улыбку — не насмешливую, не язвительную. Торжествующую. Нежную. Хищную.
— С удовольствием.
Его пальцы находят меня — и я выгибаюсь, запрокидываю голову, хватаюсь за край стола. Он прикасается так, как рисует — послойно, постепенно, наращивая интенсивность. Сначала — едва ощутимо. Обводит контуры. Изучает рельеф. Потом — увереннее. Ритмичнее. Два пальца — скользящие, точные — находят тот самый ритм, от которого темнеет в глазах.
— Смотри на меня, — говорит он. Приказ. Тихий, абсолютный. — Не закрывай глаза.
Я смотрю. В его глаза — фиалковые, тёмные, раскалённые. Он смотрит на моё лицо с тем же выражением, с каким смотрит на холст — поглощённо, жадно, будто запоминает каждый оттенок удовольствия, каждую тень, которую наслаждение рисует на моих чертах.
— Ты — произведение, — шепчет он. — Каждый звук, который ты издаёшь... каждый. Искусство.
Его пальцы — глубже. Внутрь. Медленно — и я стону, хватаю его за плечо, впиваюсь ногтями. Он шипит — тихо, сквозь зубы — и его контроль дрогает. На мгновение. Трещина в безупречном фасаде.
— Ещё, — выдыхаю я. Не прошу — требую.
И он — подчиняется. Впервые — подчиняется мне.
Его пальцы двигаются — ритмично, глубоко, идеально. Большой палец — кругами, там, где нужно. Точно, безошибочно — будто он знает моё тело лучше, чем я сама. Может быть — знает. Художник видит то, что не видят другие.
Я чувствую, как нарастает — медленно, неумолимо, как прилив. Волнами. Каждая — выше предыдущей. Каждая — ближе к краю.
— Отпусти, — говорит он. Голос — рваный, низкий, еле контролируемый. — Отпусти себя. Дай мне увидеть.
И я — отпускаю.
Волна — обрушивается. Горячая, ослепительная, бесконечная. Я выгибаюсь — всем телом, каждой мышцей — и кричу. Тихо, сдавленно, в его плечо. Его рука — свободная — обхватывает мою спину, удерживает, не даёт упасть.