Долго. Так долго, что я теряю счёт секундам.
Когда волна отступает — я обмякаю. Дышу. Его рука — на моей спине. Тёплая. Надёжная.
— Это... — начинаю я.
— Это был первый слой, — говорит он. И в его голосе — такой откровенный, неприкрытый голод, что я вздрагиваю.
Он входит в меня — и это тоже не торопливо. Медленно. По миллиметру. Давая время — мне, себе — почувствовать каждый момент.
Я обхватываю его бёдрами. Ногами — вокруг его талии. Руками — за плечи. Он стоит между моих ног, одной рукой упираясь в стол, другой — удерживая мою поясницу. И входит — полностью, до конца, и мы оба замираем.
Его лоб — прижат к моему. Его дыхание — рваное, горячее. Глаза — закрыты. Впервые за вечер — закрыты. И на его лице — не контроль. Не элегантность. Уязвимость. Чистая, обнажённая, прекрасная уязвимость.
— Розалия, — говорит он. Просто моё имя. Без насмешки, без иронии. Имя — как молитва.
— Двигайся, — шепчу я.
И он двигается.
Ритм — медленный. Глубокий. Каждое движение — полное, от начала до конца, с паузой в верхней точке, от которой я задыхаюсь. Он не торопится — как не торопился весь вечер — но теперь его контроль стоит ему усилий. Я вижу это — в напряжённых мышцах шеи, в закушенной губе, в побелевших костяшках пальцев, вцепившихся в край стола.
— Быстрее, — прошу я.
— Нет, — отвечает он. И целует меня — медленно, глубоко, в том же ритме, в котором двигается. — Нет. Ты... будешь чувствовать... каждое...
Каждый толчок — отдельный. Как мазок. Как нота. Точный, выверенный — и от этой точности я схожу с ума больше, чем от любой грубости.
— Ты... — стон обрывает мои слова. — Ты делаешь это нарочно...
— Конечно, — его голос — рваный, хриплый, срывающийся. — Конечно, нарочно. Я хочу... чтобы ты запомнила. Каждую секунду. Каждый...
Его ритм сбивается. Впервые — ломается, ускоряется, теряет идеальную размеренность. Его дыхание — тяжёлое, шумное, горячее — обрывками касается моей кожи.
— Розалия... — его голос — почти неузнаваемый. Надломленный. Просящий. — Я не...
— Отпусти, — говорю я ему его же слова. — Отпусти себя.
И он — отпускает.
Контроль рассыпается — как стекло, как лёд под весенним солнцем. Его бёдра — быстрее, жёстче, отчаяннее. Стол скрипит. Склянки звенят. Где-то падает кисть — стук дерева о камень. Его рот — на моей шее, зубы — царапают, не кусают, губы — горячие, мокрые, жадные.
И я — снова. Вторая волна — сильнее первой. Жёстче. Острее. Я впиваюсь ногтями ему в спину — глубоко, до полукружий — и он стонет. Громко. Не элегантно. Не красиво. По-настоящему.
Он кончает — через секунду после меня. Его тело — напрягается, каменеет, и длинный, тихий звук — не стон, не крик, что-то между — вырывается из его горла, и его лицо — в этот момент — самое прекрасное, что я когда-либо видела.
Тишина.
Мы не двигаемся. Его лоб — на моём плече. Мои руки — в его волосах. Платиновые пряди — шёлковые, мягкие, спутанные. Его дыхание — медленно возвращается к норме, горячими волнами касаясь моей ключицы.
— Ну, — говорю я наконец, и мой голос — хриплый, чужой, — это был убедительный аргумент.
Он поднимает голову. Смотрит на меня — и на его лице... не ирония. Не маска. Мягкость. Тёплая, настоящая. Его глаза — снова светлые, фиалковые, прозрачные — смотрят на меня так, будто видят впервые.
— Ты разрушила мне причёску, — говорит он. И улыбается. По-настоящему. Широко. Без яда, без насмешки, без защитного панциря остроумия.
— Ты разрушил мне мировоззрение, — отвечаю я.
Он смеётся. Тихо, низко, грудью — и этот звук вибрирует во мне, в моих костях, в моей груди, и я думаю — вот оно. Вот что он прячет за язвительностью и совершенством. Вот что живёт под контролем — не холод, не безразличие. Жар. Такой сильный, что ему нужна вся эта элегантность — как плотина, удерживающая океан.
Его губы касаются моего лба. Легко. Почти невесомо.
— Я напишу тебя, — говорит он тихо. — Когда-нибудь. Такой, как сейчас. Раскрасневшейся, растрёпанной, с моими следами на шее. — Пауза. — Это будет мой шедевр.
— Только попробуй повесить это в галерее.
— Это будет только для меня, — отвечает он. И его голос — мягкий, собственнический, нежный — обещает больше, чем любые слова.
Я соскальзываю со стола — и ноги подкашиваются. Он ловит меня — мгновенно, без раздумий, как ловят что-то ценное, что нельзя позволить разбиться. Его руки — вокруг моей талии, его грудь — у моей спины, тёплая, твёрдая.
— Осторожно, — говорит он. И целует меня в висок — мимоходом, привычно, будто делал это тысячу раз.
За окном — настоящий закат. Алый, яростный, живой. Агония умирающего дня — такая, какой я описывала ему.