— Значит, — проговорил он наконец, низким, рычащим, едва управляемым голосом, — мою дисквалификацию не подстроили из зависти. Это политика.
— Это война, — тихо поправил Дракен. Без улыбки. — Которую ведут против нас. Против всех таких, как мы.
Я обвела взглядом своих. Свой Круг. Сайлас — холодный, точный, беспощадный разум. Дракен — обаяние, связи, умение добывать сведения из воздуха. Эларион — древняя эльфийская магия и имя, открывающее двери. Ликан — сила, прямая и несокрушимая. И я — связующая нить. Центр.
Четыре нити в моей груди пульсировали. Золотая, серебряная, пурпурная, алая. Разные — и единые.
— Тогда мы воюем, — сказала я.
И четыре пары глаз — золотые, серые, фиалковые, янтарные — повернулись ко мне. И в каждом взгляде, таком разном, я увидела одно и то же.
Готовность.
Глава 23
Библиотека ночью была другим существом.
Днём — рабочее пространство: шелест страниц, скрип перьев, шёпот студентов, приглушённый кашель. Живая, многолюдная, обыденная. Но после полуночи, когда последний библиотекарь запирал главные двери и гасил центральные светильники, она превращалась в нечто иное. Лабиринт. Собор. Организм, дышащий пылью и старой бумагой, в чьих артериях-проходах между стеллажами текла густая, вязкая тишина.
Сайлас знал обходной путь — разумеется, знал, ведь провёл здесь больше ночей, чем в собственной комнате. Узкая дверь за гобеленом на третьем этаже, заклинание из трёх слов на мёртвом языке — и мы оказались внутри, в дальнем крыле, где хранились рукописи по теоретической магии: древние, ветхие, никому не нужные, кроме него. Его территория. Его нора. Стол у окна был завален свитками, книгами и листами с расчётами, а единственный магический светильник, холодный и голубоватый, бросал на его лицо резкие тени, делая скулы острее, глаза глубже, весь облик ещё более нездешним.
Мы работали три часа над схемой, которую он составил: связи между Верморами и Советом, денежные потоки, даты, совпадения. Три часа плечом к плечу, в тишине, прерываемой только шорохом бумаги и его редкими точными замечаниями. И всё это время я чувствовала его через связь — серебряную, прохладную, пульсирующую мерно, как метроном.
Но теперь работа была закончена. Схема свёрнута, доказательства убраны. А мы всё ещё были здесь, в полумраке, в голубоватом свете, который делал всё вокруг нереальным, подводным, будто мы опустились на дно океана, а весь остальной мир остался далеко наверху, за толщей воды.
Я сидела на краю его стола — привычка, которая раньше его раздражала, а теперь нет. Он стоял у окна спиной ко мне, глядя на ночное небо или на собственное отражение в стекле. Только пальцы правой руки еле заметно постукивали по подоконнику. Ритм пульса. Моего пульса — я узнала его.
— Сайлас, — тихо позвала я.
Он не обернулся, но постукивание прекратилось.
— Сто двенадцать ударов, — сказал он вместо ответа. Голос низкий, ровный, но с чем-то надломленным по краям. — Когда ты рядом — сто двенадцать. Когда уходишь — семьдесят восемь.
Я молчала и ждала. Он редко говорил о себе — и его никогда не стоило прерывать, если он начинал.
— Семьдесят восемь — норма для моего тела, — продолжил он, всё так же к окну. — Эффективная, здоровая частота. Всю жизнь — семьдесят восемь. Ровно. Без всплесков. Я никогда… — короткая, почти незаметная пауза. — Я никогда не знал, каково это — когда сердце ускоряется. Не от нагрузки, не от болезни. От присутствия.
Он обернулся. И в его глазах — серых, прозрачных, как зимнее небо — я увидела то, что видела лишь однажды, той ночью, когда он считал мой пульс. Уязвимость. Растерянность. Страх — не перед опасностью, а перед собственным чувством, которое он не мог измерить.
— Ты шумная, — сказал он. Не обвинение — признание. — Ты заполняешь пространство. Собой. Своим теплом, своим запахом, своей… — он поморщился, будто слово причиняло физический дискомфорт, — жизненностью. Я всю жизнь существовал в тишине. Стерильной, контролируемой. И мне было достаточно.
— А теперь?
— А теперь тишина невыносима. Когда тебя нет — невыносима. Это нерационально. Я потратил три недели, пытаясь найти объяснение. Гормональный дисбаланс. Побочный эффект связи. Эмпатическое заражение. — Тень горькой усмешки. — Ни одна гипотеза не подтвердилась.
Я соскользнула со стола и сделала к нему шаг. Другой. Третий. Он не отступил.
— Может быть, — сказала я мягко, — не всему нужно объяснение.
— Всему нужно объяснение, — возразил он по привычке. Но без убеждённости.
Я стояла перед ним совсем близко — так близко, что чувствовала холод, всегда исходивший от его кожи; не мёртвый, а свежий, как зимнее утро. Медленно подняла руку и коснулась его скулы кончиками пальцев. Он закрыл глаза, и тихий вздох сорвался с его губ.