— Розалия, — сказал он. И в этом было всё.
Он поцеловал меня не так, как другие. Не жадно, не страстно — он целовал, как пробуют: прохладные сухие губы прижимались к моим на секунду, отстранялись, прижимались снова, чуть дольше. Он учился. Собирал данные. И это обезоруживало сильнее любой уверенности.
Я положила ладони ему на грудь, и он вздрогнул, будто от удара тока. Сердце под моей рукой колотилось куда быстрее, чем он признал бы.
— Сто двенадцать? — шепнула я ему в губы.
— Сто тридцать четыре, — хрипло ответил он. — Это ненормально.
— Это прекрасно.
Его руки наконец поднялись и легли мне на плечи — осторожно, невесомо, будто я была древней хрупкой рукописью. Длинные холодные пальцы скользнули к шее, большие пальцы замерли на ключицах.
— Твоя кожа, — сказал он, и голос был другим: не лекционным, дрожащим, заворожённым. — Тёплая. Тридцать шесть и восемь. Идеальная температура. Но ощущается как огонь. Для меня — как огонь.
— Ты можешь не анализировать? Хотя бы минуту.
В его глазах шла борьба — привычка против желания. Контроль против потребности.
— Я не знаю как, — признался он тихо. — Мой разум — единственное, что у меня есть, и он не замолкает.
Я поднялась на цыпочки и поцеловала его сама — не осторожно, а глубоко, горячо, вложив в поцелуй всё: тепло, жизнь, тот самый шум. И почувствовала миг, когда его разум запнулся. Руки рефлекторно стиснули меня, рот ответил — неумело, но с такой концентрированной потребностью, что у меня перехватило дыхание. Он целовал, как тонущий глотает воздух, — отчаянно, всем собой.
Мы оказались у узкого потёртого дивана у стеллажа, на котором он спал, когда засиживался до рассвета. Неудобного. Идеального.
Он лёг на спину, я — сверху. Так ему было проще: так он видел, наблюдал, так его разум получал хотя бы иллюзию контроля — иллюзию, за которую можно держаться.
Я расстёгивала его рубашку пуговица за пуговицей, медленно. Его бледная грудь — узкая, с проступающими рёбрами — поднималась и опускалась быстрее обычного. Он смотрел на мои руки зачарованно, будто видел впервые — чужие руки на своей коже.
— Ты когда-нибудь… — начала я.
— Теоретически — да, — перебил он. — Практически… — пауза. — Нет.
Сердце у меня сжалось — не от жалости, он бы не простил жалости, а от нежности, острой и огромной.
— Тогда просто чувствуй, — сказала я, наклоняясь к нему. — Не анализируй. Чувствуй.
Мои губы легли ему на грудь — на кожу прохладную, гладкую, пахнущую чернилами и чем-то ментоловым. Он вздрогнул всем своим длинным, тонким телом, и его руки скомкали ткань дивана. Я целовала медленно: грудину, рёбра, впадинку под рёбрами, где кожа была тонкой и пульс ощущался под губами. Спускалась ниже. Его живот напрягся, мышцы — не рельефные, но жёсткие — каменели под моими губами.
— Розалия… — голос его стал неузнаваемым, тонким, сдавленным.
Я подняла голову и посмотрела на него — и увидела то, чего никогда не видела на этом всегда бледном, всегда контролируемом лице. Румянец. Лёгкий, едва заметный, на скулах — розоватый, невозможный. Глаза расфокусированные, с расширенными зрачками, почти съевшими серую радужку.
— Сто пятьдесят два, — выдохнул он. — Это критическое…
— Это желание, — ответила я. — Не критическое. Нормальное.
— Для меня ничего… — он не договорил. Его рука отпустила ткань дивана и легла мне на волосы — невесомо, дрожаще, пальцы запутались в прядях, не направляя, а держась, как за якорь.
Я стянула с него оставшуюся одежду, и он позволил — лежал открытый, обнажённый, уязвимый, и смотрел на меня с таким выражением, будто я была последней формулой, которую он никак не мог вывести.
Моё платье — через голову. Его взгляд скользнул вниз по моему телу — не оценивающий, а изучающий. Он приподнялся на локте, и его дрожащая рука потянулась ко мне. Коснулась плеча. Повела линию — от плеча к локтю, по предплечью, к запястью, к ладони. Пальцы сплелись с моими.
— Ты тёплая, — сказал он, будто это было откровением, будто это было важнейшим открытием в его жизни. — Везде. Вся.
— Иди сюда, — шепнула я.
Я опустилась на него медленно, по миллиметру, и наблюдала за его лицом — как серые глаза распахнулись, как губы приоткрылись, как вся его выверенная, идеально откалиброванная система дала сбой. Его руки легли мне на бёдра — хватка оказалась сильнее, чем я ожидала, пальцы впились отчаянно.