— Это… — начал он, и голос его ломался, как тонкий лёд. — Это не… я не могу… данные не…
— Не надо данных, — сказала я. Двинулась мягко, плавно, качаясь волнами. — Просто будь здесь. Со мной.
Его голова откинулась, шея выгнулась, адамово яблоко дёрнулось. Он сглотнул — и застонал. Тихо. Едва слышно. Но для человека, контролировавшего каждый звук своей жизни, это было всё равно что крик.
Я двигалась медленно — не дразня, а потому что хотела, чтобы он чувствовал каждый миллиметр, каждое мгновение. Он, проживший всю жизнь в голове, — я возвращала его в тело, в кожу, в нервные окончания, которые он так старательно игнорировал. Его пальцы скользили по моим бёдрам, по талии, по рёбрам — не ласкали, а картографировали, с таким жадным, благоговейным вниманием к каждому изгибу, что моё собственное дыхание сбивалось.
— Твои рёбра, — сказал он, и голос его стал рваным, хриплым, не его. — Двенадцать пар. Как у всех. Но под моими руками — другие. Единственные.
Я наклонилась и поцеловала его — жадно, беспорядочно, — и в этом беспорядке было больше страсти, чем в любом отточенном движении. Его бёдра дёрнулись вверх — непроизвольно — и тело взяло верх над разумом, инстинкт над анализом.
— Двигайся, — шепнула я ему в рот. — Не думай. Двигайся.
И он двигался — сначала рвано, неуверенно, без ритма. Потом его проклятый аналитический мозг поймал закономерность, считал мои реакции и нашёл ту частоту, от которой я задыхалась, — и повторил её. Снова. И снова. Точно. Безошибочно. Потому что он был гением, и даже здесь учился с пугающей скоростью.
— Здесь, — сказал он, и его большой палец нашёл ту самую точку и нажал ровно с той силой, которая была нужна. — Здесь максимальная концентрация нервных окончаний. Восемь тысяч. Если давление…
— Сайлас, — застонала я. — Замолчи. Пожалуйста. Замолчи и не останавливайся.
Он замолчал. Но не остановился. Его палец выводил идеальные, выверенные круги — и его бёдра подавались вверх, ритмично, глубоко, — и я теряла связь с реальностью, теряла всё, кроме ощущений: его подо мной, его внутри, его рук — точных, холодных, невозможных.
— Розалия… — его голос доносился будто издалека, снизу, надтреснутый, хриплый, неузнаваемый. — Я не могу… контролировать…
— Не надо, — выдохнула я. — Не надо контролировать.
Его тело выгнулось подо мной. Руки стиснули мои бёдра до синяков. Рот открылся, и звук, вырвавшийся из него — тихий, низкий, долгий, — прозвучал как изумление. Как первое слово на незнакомом языке. Как открытие.
И я — следом, через секунду, через вечность. Ломалась молча, закусив губу, содрогаясь вокруг него, над ним, — и падала. На его грудь. На его руки, которые впервые на моей памяти обхватили меня крепко. Не отпуская.
Тишина. Но другая — не стерильная, не пустая. Наполненная. Живая. Тишина двух дыханий, медленно выравнивающихся. Тишина его сердца под моим ухом — всё ещё быстрого, постепенно замедляющегося.
— Сто восемнадцать, — сказал он наконец, сипло и растерянно. — Снижается. Но не до нормы. Не до семидесяти восьми.
— Сколько? — спросила я, не поднимая головы.
Долгая пауза. Его пальцы перебирали мои волосы — медленно, задумчиво, будто и здесь он ставил тихий эксперимент: какая прядь мягче, какая длиннее.
— Сто двенадцать, — ответил он. — Твоё число. Остаётся твоё число.
Я улыбнулась в его кожу — прохладную, пахнущую чернилами и мной.
— Это нормально, — сказала я.
— Это ненормально, — возразил он. Но в голосе не было привычного раздражения — было принятие, тихое, неуверенное, хрупкое. — Но я полагаю… не всему нужно объяснение.
Я подняла голову и посмотрела на его лицо в голубоватом свете фонаря — бледное, острое, красивое той странной холодной красотой, которую не сразу замечаешь, но, заметив, уже не можешь перестать видеть. Он смотрел на меня, и в его серых, прозрачных глазах впервые было тепло. Не жар, не пламя — тепло. Тихое, ровное, как свеча в тёмной комнате.
— Ты — хаотическая переменная, — сказал он, и его губы дрогнули в почти-улыбке. — Ты ломаешь все мои модели. Все формулы. Все уравнения. И я… — длинный вдох. — Я благодарен.
— За что?
— За шум, — ответил он. И сухо, точно, быстро поцеловал меня в лоб — будто ставил печать. Будто формулировал вывод.
Я снова уложила голову ему на грудь, на сердце, что билось моим числом. Его холодная ладонь легла мне на тёплую спину — контраст, идеальный и правильный. Где-то далеко, за стенами библиотеки, за толщами книг и знаний, занимался рассвет; розовый свет ложился на корешки, на пыль в воздухе, на наши переплетённые тела.