— Профессор Грейвс? — Я взяла свиток. — Кафедра сравнительной магической биологии?
— Он самый. Двадцать лет в академии. Член Совета. Автор шести монографий о «расовой несовместимости магических ядер». — Дракен скривился с таким отвращением, будто откусил что-то гнилое. — Проще говоря, он всю карьеру доказывает, что такие, как мы, не должны существовать. Что смешанные Круги — дефект. Опасность. Угроза «чистоте магической традиции».
Я развернула пергамент. Выписки из канцелярских архивов — аккуратные, систематизированные рукой Сайласа, которому Дракен передал находку раньше. Даты. Публикации Грейвса. Их корреляция с решениями Совета. И главное — заказы на артефакты, проходившие через его кафедру.
— Резонатор, который сорвал печать Ликана, — сказала я, водя пальцем по строкам. — Его конструкция…
— Основана на его собственной работе, — подтвердил Дракен. — Грейвс читал лекцию о метаболизме оборотней три года назад. В ней подробно описана механика срыва звериной печати. Подробнее, чем в любом учебнике. Подробнее, чем нужно для лекции. Если только ты не планируешь использовать эти знания для чего-то другого.
Я подняла глаза от пергамента. Картина складывалась — уродливая, чёткая, безжалостная.
— Он не просто идеолог, — сказала я медленно. — Он архитектор. Он создаёт теорию, потом создаёт инструменты, потом — прецеденты. А Верморы и Совет — исполнители. Они ломают Круги, а он обеспечивает им научное обоснование.
— И каждый сломанный Круг — ещё одна строчка в его статистике, — кивнул Дракен. — «Смотрите, смешанные Круги нестабильны. Вот данные. Вот цифры. Вот доказательства». Красиво, правда?
— Отвратительно.
— Это одно и то же. В политике.
Я откинулась назад, упираясь ладонями в камень. Звёзды мерцали равнодушно. Где-то внизу, в апартаментах, спали трое, которых эта ночь не касалась — пока. Но скоро коснётся.
— Нам нужны доказательства, — сказала я. — Не косвенные, не корреляции. Прямые. Что Грейвс заказал резонатор. Что он знал о срыве печати заранее. Что Кассель действовал по его плану.
— Сайлас считает, что доказательства могут быть в его лаборатории, — ответил Дракен. — Или в архивах кафедры. Но туда так просто не попасть.
— Значит, попадём не просто.
Он посмотрел на меня — и впервые за вечер улыбнулся. Не той ленивой, обволакивающей, хищной улыбкой, которую я знала. Другой — короткой, кривоватой, почти застенчивой.
— Знаешь, — сказал он, — мне всегда нравились безрассудные планы.
— Я заметила.
Мы сидели на крыше ещё долго — обсуждая, прикидывая, выстраивая схему проникновения. Его голова работала иначе, чем у Сайласа: не системно, не логически, а ассоциативно — он видел связи там, где другие видели стены, находил обходные пути, знал людей, которые знали людей. Обаяние, связи, умение добывать информацию из воздуха — его дар.
Когда мы наконец спустились, небо на востоке уже бледнело. У подножия лестницы Дракен остановился.
— Роза.
Я обернулась.
Он стоял на ступеньку выше, и впервые наши лица были на одном уровне. Золотые глаза — серьёзные, без лукавства, без игры.
— Спасибо, — сказал он. — Что не ударила меня снова. Хотя, наверное, стоило.
— Наверное, — согласилась я.
Он коротко, беззвучно рассмеялся — и под его кожей скользнули тёплые золотые искры, отблеск сдерживаемого пламени. Это была самая красивая из всех его улыбок — потому что в ней не было ни капли лжи.
Четыре нити в моей груди мерцали в предрассветных сумерках. Золотая — впервые за долгие недели — была не яростной, не жгучей. Тёплой. Спокойной. Как угли в камине, которые перестали бушевать и начали греть.
Мы возвращались в наше крыло, и я думала о том, что простить — не значит забыть. Простить — значит позволить человеку стать тем, кем он ещё не был. И надеяться, что он этой возможностью воспользуется.
Дракен воспользуется. Я это чувствовала.
А завтра — мы полезем в логово Грейвса.
Глава 25
Первая попытка случилась через два дня после нашей вылазки на крышу.
Ночь. Коридор третьего этажа — пустой, гулкий, освещённый редкими магическими фонарями, которые к полуночи тускнели до едва различимого мерцания. Эларион возвращался из музыкальной залы, один, что само по себе было неосторожностью, которую он признал уже после. Полугодовая привычка ходить по академии свободно, не считая шагов за спиной. Привычка, которая едва не стоила ему жизни.
Трое. Капюшоны. Заклинание подавления — мгновенное, точное, брошенное в спину без предупреждения. Эларион успел не увернуться — почувствовать. Пурпурная нить дёрнулась в моей груди за долю секунды до удара — резко, панически, как захлёбывающийся крик, — и я вскочила с кровати, не понимая ещё, что происходит, но уже зная: беда.