— Либо станем сильнее, — закончила я.
Он посмотрел на меня. Янтарные глаза в полутьме светились.
— Либо станем сильнее, — согласился он.
Я коснулась браслетов на запястье. Четыре — тонких, серебряных, переплетённых. Тёплые. Пульсирующие. Каждый — в ритме сердца того, с кем связан.
Неделя. Семь дней в темноте, в камне, в страхе. Семь дней, чтобы подготовиться. Чтобы собрать оружие из правды. Чтобы стать тем, чем нас назвали ещё в первый месяц.
Несогласными.
Настоящими.
Глава 26
На третий день подземелье начало сжиматься.
Не физически — зал оставался огромным, куполообразным, с гулким эхом и пространством, которого хватило бы на десятерых. Но пятеро людей, запертых вместе, имеют свойство заполнять собой любое пространство — не телами, а присутствием. Запахами, звуками, привычками, потребностями. Энергией — магической и обычной, человеческой, — которая накапливается, густеет и начинает давить на стены и на нервы.
Мы обустроились как могли. Сайлас разделил зал на сектора: спальная зона, рабочая, хранилище припасов, которые Дракен ухитрился протащить через марево до того, как мы запечатали вход. Ликан натаскал из заброшенных камер всё, что годилось для сна, — старые матрасы, одеяла, пыльные, пахнущие сыростью, но целые. Эларион нашёл акустическую точку, где эхо не множило звук, а гасило, и устроил там свой угол: молчаливый, задумчивый, с повязкой на горле, которую менял дважды в день. Дракен занял противоположную стену, и по ночам, когда фонарь гас, под его кожей пробегали золотые отблески — тихое, сдержанное пламя, которое он выпускал ровно настолько, чтобы в зале не стало совсем темно. Бесшумный маяк. Бессознательная забота, в которой он ни за что бы не признался.
А я — металась.
Не замечала сначала. Казалось естественным: подойти к Сайласу, проверить, как движется работа над доказательствами. Сесть рядом с Дракеном, когда его глаза стекленели и золото в них тускнело, — молча, просто рядом, пока он не возвращался. Отнести воду Элариону, напомнить, что голосу нужен отдых, а не бесконечные тренировки. Положить руку на плечо Ликану, когда его рычание становилось слишком частым, слишком низким — признак того, что зверь внутри рвался на волю, а стены давили.
На третий день я поняла, что не села ни разу. С утра до момента, когда тело просто отказало, когда ноги подкосились и я опустилась на холодный камень посреди зала, между всеми и никем, — я не остановилась ни на минуту.
И четыре нити в моей груди тянули. Каждая — в свою сторону. Каждая — требовала. Не словами — ощущениями. Потребность Дракена в тепле — золотым зовом. Холодная необходимость Сайласа в моём присутствии — серебряным натяжением. Молчаливая боль Элариона — пурпурной вибрацией. Звериное одиночество Ликана — алым рывком.
Четыре. Одновременно. Постоянно. Без перерыва.
Я разрывалась.
— Ты не спала, — Сайлас. Утро четвёртого дня. Его голос ровный, но в нём — нота, которую я научилась различать: беспокойство, замаскированное под констатацию факта. Он стоял надо мной — я лежала на матрасе, глядя в потолок, не в силах заставить себя подняться. — Тринадцать часов бодрствования. Потом два часа поверхностного сна. Потом снова бодрствование. Это неустойчивая модель.
— Я в порядке, — соврала я.
— Твой пульс — сто три в покое. Это не порядок. Это истощение.
Я закрыла глаза. Не потому что хотела спать — потому что не могла смотреть на него: на его бледное обеспокоенное лицо с тёмными кругами, которые он и сам не замечал. Потому что если смотрела — серебряная нить натягивалась, и я чувствовала его потребность, и мне хотелось подняться, пойти к нему, дать то, что он не умел попросить вслух. Но если я шла к нему — золотая нить дёргалась. И алая. И пурпурная.
— Сайлас, — сказала я тихо, не открывая глаз. — Пожалуйста. Дай мне десять минут.
Пауза. Он не привык — чтобы я просила его уйти. Никогда раньше не просила. Никогда раньше не нуждалась в пространстве. В паузе. В том, чтобы ни одна нить не тянула.
— Хорошо, — сказал он. И ушёл. Тихо. Но серебряная нить не отпустила. Она не умеет отпускать.
Четвёртый день. Вечер.
Ликан зарычал на Дракена. Из-за ничего — из-за того, что тот сел слишком близко ко мне за ужином. Из-за того, что его колено коснулось моего. Из-за того, что Дракен рассмеялся чему-то, что я сказала, и его смех был тёплым и лёгким, а я улыбнулась в ответ, а Ликан видел. Видел — и рычание поднялось из его груди раньше, чем он осознал.
— Какого чёрта, — сказал Дракен. Не зло — устало. — Я ничего не делаю, волк.
— Ты всегда рядом, — Ликан. Низко. Опасно. Его глаза — янтарные, горящие — не мигали. Зверь — близко к поверхности. Слишком близко. Четыре дня в замкнутом пространстве, без бега, без охоты, без выхода для энергии, которая копилась в мышцах, в крови, в каждом нерве. — Вечно рядом. Вечно касаешься. Вечно она тебе улыбается, а ты…