— А я — что? — Дракен. Тише. Осторожнее. Он чувствовал опасность — хищник чувствовал другого хищника. — Она улыбается всем, Ликан. Это… она. Это то, что она делает.
— Не так, — отрезал Ликан. — Не всем — так.
Тишина. Тяжёлая. Я стояла между ними — буквально между ними, потому что вскочила, когда рычание начало подниматься, — и чувствовала, как две нити, алая и золотая, натягиваются в противоположные стороны. Тянут. Рвут.
— Ликан, — сказала я. Спокойно. Или попыталась спокойно. — Это не то, что ты думаешь.
Он смотрел на меня. И в его глазах — не злость. Боль. Звериная, простая, невыносимая боль существа, которое не умеет быть вторым. Не умеет делить. Не умеет ждать своей очереди, пока она сидит рядом с другим, пока касается другого, пока смеётся с другим.
— А что — то? — спросил он. Тихо. Хрипло. — Что — то, Розалия? Ты подходишь к каждому из нас по очереди, будто у тебя расписание. Сайлас — утром. Дракен — днём. Эларион — вечером. Я — когда остаётся время. И ты думаешь, мы не замечаем? Думаешь, я не замечаю?
Удар. Точный. Болезненный. Потому что — правда. Потому что именно это я и делала — неосознанно, инстинктивно, пытаясь дать каждому то, что нужно, и при этом разрываясь. Расписание. Господи. Он прав. Я составила расписание.
— Ликан…
— Я не хочу по расписанию, — сказал он. И его голос сломался. Тихо, незаметно для всех, кроме меня. — Я хочу…
Он не закончил. Развернулся. Ушёл в дальний угол зала, к стене, где темнее, где можно сесть спиной к камню и не смотреть. Не видеть.
Дракен стоял рядом. Молчал. Его лицо — непривычно серьёзное, без маски, без игры.
— Он прав, — сказал Дракен тихо. — Не во всём. Но прав. — Золотые глаза — на мне. Внимательные. Печальные. — Ты разрываешься. И мы все это видим. И никто не говорит — потому что каждый боится, что если скажет, получит меньше. — Горькая полуулыбка. — Мы жадные, Роза. Каждый из нас. Каждый хочет тебя целиком. И знает, что целиком невозможно. И молчит. И ревнует. И ненавидит себя за это.
— Дракен… — моё горло сжалось. Слова не шли.
— Я тоже, — сказал он. Просто. Честно. — Я тоже ревную. Когда ты сидишь с Сайласом до полуночи. Когда Ликан смотрит на тебя так, будто ты единственный свет в его мире. — Пауза. — Я умею делить. Умею приспосабливаться. Но это не значит, что не больно.
Пятый день.
Я не подхожу ни к кому. Сижу в центре зала, одна, на холодном камне. Четыре нити тянут. Зовут. Болят. Я не иду.
И это — хуже.
Потому что без меня они распадаются. Не сразу. Медленно. Сайлас замыкается в расчётах, уходит так глубоко в цифры и формулы, что перестаёт есть. Дракен — его миражи начинают мерцать сами по себе, неконтролируемо, и он сидит, обхватив голову руками, пытаясь их удержать. Эларион молчит. Целый день — ни звука, ни ноты, и его нить тускнеет, бледнеет, будто гаснет без подпитки. Ликан ходит кругами по залу, снова и снова, как зверь в клетке, и его рычание не прекращается — низкое, постоянное, на грани слышимости.
Я — центр. Я — связующая. Без меня они не Круг. Они — четыре отдельных существа, запертых в камне, задыхающихся от собственной силы, разрывающих друг друга и самих себя.
Но со мной — я разрываюсь.
Парадокс. Ловушка без выхода. Замкнутый круг — и какая горькая ирония в этом слове.
Шестой день. Ночь. Я не сплю — который час уже. Лежу на спине, смотрю в потолок, на сталактиты, на тени, которые играют в свете единственного магического фонаря. Все спят — или делают вид. Тишина давит. Нити болят. Все четыре — одновременно. Будто натянутые струны, которые вот-вот лопнут.
Шорох. Справа. Я поворачиваю голову.
Эларион. Не спит. Лежит на боку, лицом ко мне — в трёх метрах, через проход, — и его глаза, фиалковые, мерцающие в полутьме, открыты. Смотрит. Молча. Долго.
Я смотрю в ответ.
Он протягивает руку — через проход. Не дотягивается — только жест. Только предложение. Пальцы — в воздухе, в пустоте между нами.
И я протягиваю свою. Через проход. Через пространство. Наши пальцы не соприкасаются. Не хватает нескольких сантиметров. Но жест есть. Желание есть. Невозможность — тоже.
Он улыбается. Грустно. Красиво. И закрывает глаза.
Слева — движение. Ликан. Тоже не спит. Лежит на спине, руки за головой, глаза в потолок. Но я вижу — его челюсти сжаты. Он видел. Руку Элариона. Мою руку. Этот жест — крошечный, невинный, ничего не значащий и всё значащий. Видел. И молчит.