Молчит — как все они молчат четвёртый день. О том, что витает в воздухе: густом, тяжёлом, удушливом. О том, что каждое моё прикосновение к одному — рана для троих остальных. О том, что я одна. А их — четверо. И меня не хватит.
Не хватит.
Эта мысль — как нож. Тихий, точный, в самое сердце.
Меня не хватит на всех.
Седьмой день. Утро. Последний день перед Собранием.
Я встаю раньше всех. Сажусь у стены. Обхватываю колени руками. И думаю.
О том, что связь не спрашивала моего согласия. Что четыре нити в моей груди — не мой выбор. Что я не выбирала быть центром, связующей, единственной точкой, к которой стремятся четыре разные, мощные, голодные силы. Что я — человек. Один человек. С одним сердцем, одним телом, ограниченным количеством тепла и внимания, и сил, и часов в сутках.
Но также — о том, что не отказалась бы. Ни от одной нити. Ни от одного из них. Что каждый — по-своему — необходим мне так же, как я им. Что без серебряного холода Сайласа, без золотого тепла Дракена, без пурпурной глубины Элариона, без алого жара Ликана я тоже неполна. Тоже разрываюсь — только в другую сторону.
И что ответа нет. Нет формулы. Нет расписания, которое работает. Нет способа быть всем для всех.
Но, может быть, и не нужно.
Может быть, нужно просто быть собой. Не центром. Не связующей. Не дирижёром. Просто — Розалией. И позволить им самим решить, что с этим делать.
Шаги. За спиной. Четверо — одновременно. Я поднимаю голову.
Они стоят полукругом. Передо мной. Четыре лица. Четыре пары глаз. Четыре выражения — разных, непохожих, каждое своё. Но одно — общее. Одно, что я вижу в каждом.
Понимание.
— Мы слышим тебя, — говорит Дракен. Тихо. Серьёзно. Без улыбки. — Через связь. Твою боль. Всю ночь. И мы… — он оглядывается на остальных. Ликан кивает — коротко, резко. Эларион опускает глаза. Сайлас стоит прямо, руки за спиной, лицо бледное.
— Мы должны поговорить, — заканчивает Дракен. — Все. Вместе. О том, о чём молчим.
Я смотрю на них. На четверых. На свой Круг — разорванный, болящий, задыхающийся от невысказанного.
— Да, — говорю я. — Должны.
Но это разговор для следующего дня. Или для следующей жизни. Или для того момента, когда мы выйдем отсюда живыми и сможем посмотреть друг на друга при дневном свете.
Если выйдем.
Когда выйдем.
Глава 27
Последняя ночь перед Собранием.
Я не могла уснуть. Разговор, которого мы все ждали и боялись, не случился — день ушёл на подготовку: Сайлас раскладывал доказательства, Эларион репетировал речь, Ликан проверял пути отхода. Дракен ушёл наверх — убедиться, что их человек в канцелярии не дрогнет.
Теперь все спали. Или делали вид.
Золотая нить дрогнула. Не позвала — тронула, мягко, вопросительно. Я открыла глаза.
Дракен сидел у дальней стены. Спиной к камню, колени подтянуты к груди. Под его кожей тлели едва заметные золотые искры — тихое, тревожное пламя. Он не спал.
Я поднялась босиком, по холодному камню, и пошла к нему. Он не повернул головы, но нить между нами натянулась — тёплая, настороженная, приглашающая.
Я села рядом. Плечо к плечу. Его кожа была горячей, и от него пахло раскалённым металлом, озоном и чем-то земным — потом, усталостью, страхом.
Долгое молчание. Только дыхание спящих и далёкий гул древнего источника.
— Я боюсь, — сказал он наконец. Тихо. Без бравады.
— Чего?
— Что завтра ничего не изменится. Что мы покажем всё, что нашли, — и ничего. Совет покивает, и через неделю нас найдут с цепью на шее.
Я положила голову ему на плечо. Просто так. Без слов.
Он замер. Каждая мышца напряглась. Золотая нить задрожала, и от него хлынуло то, что он прятал неделю: не ревность — тоска. Огромная, обжигающая, драконья тоска по близости, которую он не умел попросить.
— Роза, — его голос стал хриплым. — Я…
— Тише. Просто побудь.
— Я не умею «просто побыть», — признался он с горечью. — Я умею брать. Командовать. Впечатывать в стену. Я не умею… вот так. Тихо. Рядом. Без…
— Без насилия.
— Да. Без насилия.
Я подняла голову и посмотрела ему в лицо. Золотые глаза — тёмный янтарь в полумраке — смотрели на меня с такой неприкрытой уязвимостью, что у меня перехватило горло. Дракон, не умеющий быть нежным. Мальчик, выросший на огне и подчинении, впервые пытающийся коснуться, не сжигая.
— Тогда я покажу, — сказала я.
Я подняла руку — медленно, давая ему время отстраниться, — и коснулась его щеки. Кожа под пальцами была горячей, чуть шероховатой от лёгкой щетины, и по ней скользнули золотые искры, ласково, будто пламя лизнуло мою ладонь, не обжигая.