— Тише. Раздевайся.
Его рубашка — через голову. Его грудь — широкая, рельефная, с тонкой сетью мерцающих линий, похожих на драконью чешую, и по этим линиям золотые искры бежали быстрее, ярче, как пульс его возбуждения, читаемый прямо по коже. Я наклонилась и поцеловала одну из линий — от ключицы вниз, по грудине, ниже, через пресс, — и он застонал, глухо, утробно, и его мышцы под моими губами ходили ходуном.
Я помогла ему с остальным — его руки тряслись слишком сильно. Он был великолепен — смуглый, мощный, с узким хищным телом воина — и он был возбуждён до предела, и это было очевидно, и он отвёл взгляд, будто стыдился, будто его тело предавало его.
— Смотри на меня, — сказала я, обхватив его лицо ладонями. — Не стыдись. Ни единой секунды.
Я опустила руку вниз, по его животу, по дорожке тёмных волос ниже пупка, и обхватила его — мягко, но уверенно. Он зашипел сквозь зубы, всё тело выгнулось, и его руки впились в одеяло так, что ткань затрещала. Я двигала рукой медленно, изучая: как он реагирует, от чего дышит чаще, от чего стонет.
— Роза… — его голос ломался. — Если ты… если продолжишь… я не…
— Тогда не сдерживайся, — шепнула я. И отпустила. Потому что хотела — вместе.
Я оседлала его, и он смотрел снизу вверх, и его золотые глаза были влажными, и я медленно, по миллиметру, опустилась на него, принимая в себя, и в этот момент из него вырвался звук, который я не забуду никогда. Не рык. Не стон. Долгий, рваный, обжигающий выдох — будто из него выходило всё, что он держал взаперти годами. Боль. Одиночество. Страх стать тем, кем был его отец.
— Смотри на меня, — шепнула я, обхватив его лицо ладонями. — Ты не он. Ты — это ты. Здесь. Сейчас. Со мной.
— Да, — выдохнул он, и слеза — одна — скатилась по его виску в бронзовые волосы. — Да. С тобой.
Я начала двигаться — медленно, плавно, длинными глубокими волнами. Его руки легли мне на бёдра, и я чувствовала, чего ему стоило держать мягко: пальцы то сжимались, то заставляли себя разжаться, и каждый раз через связь проходила вспышка борьбы — дракон, рвущийся вперёд, и человек, удерживающий поводок. Но он держал. Для меня — держал.
Я откинула голову назад, и его взгляд — горячий, неотрывный — скользил по моему телу, по груди, покачивающейся в такт движениям, по животу, по месту, где мы соединялись. Он смотрел, как заворожённый.
— Ты… — начал он, и голос его был разрушен. — Как ты… как ты можешь быть…
— Тише, — выдохнула я, и ускорилась, чуть, на одну долю, и он захлебнулся воздухом, и его бёдра толкнулись вверх, навстречу, и этот первый, непроизвольный рывок был таким правильным, таким точным, что я вскрикнула.
— Больно? — тут же вскинулся он, и его руки отдёрнулись от моих бёдер.
— Нет, — я поймала его руки и вернула на место. — Не больно. Ещё. Вот так. Ещё.
Он понял. Его тело — умное, инстинктивное, созданное для движения — нашло ритм быстрее разума. Снизу, навстречу, глубокими мощными толчками, от которых я подбрасывалась, и его ладони на моих бёдрах удерживали меня — нежно, но крепко, — и каждый толчок попадал туда, куда нужно, и я теряла себя, растворялась в нём, в золотом жаре, который заливал нас обоих через связь.
Его рука — правая — скользнула с моего бедра вперёд. Большой палец нашёл то место, от которого я задыхалась, и начал двигаться — сначала неуверенно, потом точнее, считывая мои стоны, мою дрожь, подстраиваясь, учась с той пугающей скоростью, которая делала его тем, кем он был: не просто сильным — гениальным.
— Вот так? — спросил он хрипло, и нажал чуть сильнее, чуть быстрее, и мир поплыл.
— Да… — выстонала я. — Да, вот так, не останавливайся…
Он не остановился. Его палец — точный, горячий — и его бёдра — мощные, ритмичные — работали вместе, и я чувствовала, как всё поднимается, закручивается, нарастает. Через связь неслось золотое, ослепительное — его удовольствие, смешанное с моим, усиленное, удвоенное, замкнутый контур без начала и конца.
— Роза, — выдохнул он, и его голос был рыком и молитвой одновременно. — Роза, я не могу… больше не могу…
— Вместе, — сказала я. — Сейчас.
Он перевернул нас — одним плавным, мощным движением, не грубо, не рывком, а так, как волна переворачивает лодку: неизбежно и мягко. Оказался сверху — и на его лице было выражение, которого я не видела никогда: сосредоточенная, почти болезненная нежность. Его лоб прижался к моему. Его бёдра нашли тот самый ритм — сильный, глубокий, но медленный, и каждый толчок был не ударом, а волной, заполняющей меня целиком.
— Мягко, — напомнила я, когда его хватка на миг стала жёстче, и он тут же ослабил, и засмеялся — тихо, надломленно, прижавшись губами к моему виску.
— Мягко, — повторил он. — Самое трудное в моей жизни.