— И самое важное.
Он замер на миг, посмотрел сверху вниз, и в его золотых глазах стояли слёзы. Дракон плачет. Впервые в жизни — не от боли. Оттого, что наконец коснулся, не сломав.
— Да, — сказал он. — Самое важное.
Он двигался — глубоко, сильно, ровно, и его тело горело, пламя под кожей пульсировало в такт, и там, где его грудь прижималась к моей, жар проникал в меня, растекался по венам, и я чувствовала себя расплавленной. Мои ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая ближе, глубже, и он простонал мне в шею, и его зубы — легко, осторожно — сомкнулись на коже, и это было не больно, а правильно, как метка, как обещание.
— Я сейчас… — прохрипел он, и его ритм сломался, ускорился, стал рваным, отчаянным, и я чувствовала, как он балансирует на краю, и его палец — всё ещё между нами — двигался безошибочно, и я первая сорвалась: выгнулась под ним, закричала — ему в плечо, глуша звук зубами, — и золотой свет залил нас обоих, и через секунду он — следом, с глухим, придушенным рыком, зажав крик мне в шею, и его тело содрогалось надо мной, в мне, — сильное, горячее, дрожащее. Золотые искры плясали по нашей коже — его и моей, общей, — как пламя, которое наконец нашло, что согревать, а не сжигать.
Он рухнул — тяжёлый, мокрый от пота, горячий, — и его объятие было бережным, невозможно бережным для рук, способных плавить камень. Его лицо — в моей шее. Его дыхание — обжигающее, рваное, замедляющееся.
Долгое молчание. Золотые искры угасали по одной, как звёзды на рассвете.
— Дракен.
— М-м.
— Ты справился.
Его губы — горячие, припухшие — коснулись моего лба. Легко, как крылья.
— Впервые в жизни, — сказал он тихо, — мне не стыдно за собственные руки.
Я взяла его руку — большую, горячую, с мозолями от меча и ожогами от собственного пламени — и прижала к щеке. Поцеловала ладонь. Он смотрел на меня, и в его глазах — тёплых, влажных, золотых — больше не было ни высокомерия, ни ярости, ни той тёмной больной жажды власти, которая чуть не уничтожила всё между нами.
— Я не буду как он, — сказал он. Не мне — себе. Обещание, вбитое в камень. — Никогда. Слышишь, Роза? Никогда.
— Слышу, — ответила я. И впервые за долгое время — поверила.
Он перекатился на бок, забирая меня с собой, укутал одеялом — нас обоих. Его тело было печкой, и мне не нужно было одеяло, но он всё равно подоткнул его мне под подбородок — с неуклюжей, трогательной заботой, к которой не привык.
— Спи, — сказал он. — Завтра я снова буду невыносим.
— Обещаешь? — улыбнулась я.
— Клянусь, — ответил он, и его улыбка — сонная, мягкая, без капли лжи — была самой красивой из всего, что я видела.
Где-то за стеной, в глубине катакомб, спали трое. Ликан — свернувшись, как зверь, подобрав ноги. Сайлас — на спине, руки вдоль тела, лицо белое и спокойное. Эларион — на боку, ладонь под щекой.
Трое. Которые завтра утром проснутся и почувствуют через связь, что золотая нить изменилась. Что между мной и Дракеном теперь не яд и не стена, а что-то тёплое и настоящее. Они почувствуют. И каждый отреагирует по-своему. И это будет больно.
Но сейчас я лежала в руках дракона, который учился не сжимать, и его пламя грело, не обжигая, и четыре нити в моей груди пульсировали ровно.
Золотая — ярче всех.
Завтра — Собрание. Завтра — война.
А сегодня — мы.
Глава 28
Утро последнего дня началось с запаха.
Дракен пах мной. А я — им. Семь дней под землёй, одно мыло на пятерых и тонкое одеяло, не отделявшее наши тела от чужих носов. Когда я выбралась из-под его горячей руки и села, пытаясь пригладить волосы, я знала: все почувствовали. Всё.
Ликан сидел в дальнем углу, спиной к нам. Каменный. Его алая нить пульсировала ровно и глухо — так стучит сердце зверя, решившего не рычать. Он не обернулся, когда я встала, но его ноздри дрогнули — едва заметно. Он слышал. Каждый звук, каждый вздох, каждый шёпот через тонкую стену — слышал. Оборотничий слух не оставляет иллюзий.
Эларион стоял у импровизированного стола, спиной к гостиной, и методично раскладывал пергаменты. Его движения были безупречны — элегантные, точные, без единого лишнего жеста. Но когда я прошла мимо, он поднял на меня фиалковые глаза, и в них была такая смесь нежности и ревнивой горечи, что мне стало трудно дышать. Его взгляд скользнул по моей шее — туда, где Дракен оставил метку зубами, — и губы сжались в тонкую линию.
— У тебя, — произнёс он ровно, не отрывая глаз от пергамента, — засос на шее. В форме полумесяца. Довольно живописно.
— Эларион…
— Не извиняйся. — Он поднял руку, останавливая. — Это оскорбит нас обоих. — Пауза. Потом, тише, только для меня: — Я знал. Когда увидел, как он смотрит на тебя вчера. Я знал, что это случится. — Его голос дрогнул — едва заметно, на самом краю. — Это не значит, что не больно.