Дракен — через секунду, через вечность. Его тело содрогнулось за моей спиной, и он прижался лицом между моих лопаток, и звук, который вырвался из него, был не рыком — стоном, долгим, тихим, сломанным, и золотые искры рассыпались по нашей коже — по всей, по всем троим — как россыпь горячих звёзд. И его руки — дрожащие, горячие — обхватили нас обоих, его и меня, и на миг — на один невозможный миг — мы были не тремя телами, а одним.
Он вышел — медленно, осторожно, с тихим шипением сквозь зубы. Я — обмякла на Ликане, который тоже — обмяк, тяжёлый, мокрый, горячий. Дракен рухнул рядом, вжался в мой бок, и его лоб лёг мне на плечо, и его дыхание — рваное, горячее — замедлялось.
Тишина. Долгая. Густая. Три сердца. Три дыхания. Переплетённые тела на узкой кушетке, которая не была рассчитана ни на двоих, ни тем более на троих.
Никто не двигался. Никто не хотел.
— Это было… — начал Дракен.
— Не анализируй, — одновременно сказали мы с Ликаном.
И засмеялись. Все трое. Тихо, сипло, измученно. Ликан — впервые за всё время, что я его знала. Настоящий смех — ржавый, как механизм, который не смазывали годами, — и от этого ещё прекраснее.
— Я по-прежнему тебя ненавижу, — сказал Ликан Дракену, не открывая глаз. Без единой капли ненависти.
— Взаимно, — ответил Дракен. Его рука — через мою талию — лежала на боку Ликана. Ни один не заметил. Или оба заметили — и оба сделали вид, что нет.
Через двадцать минут мы оделись — торопливо, путая одежду. Дракен подал мне тунику Ликана, Ликан натянул рубашку Дракена.
— Ты в моей рубашке, — буркнул Ликан.
— А ты — в моей. Она воняет волком.
— Ты и так пахнешь самодовольством. Псина — улучшение.
Они переглянулись — и впервые в этом взгляде не было ревности. Было что-то хрупкое, смешное и тёплое. Не дружба. Но — перемирие. Выкованное из общего жара и общей женщины, которая вместила их обоих.
В коридоре ждали Сайлас и Эларион. Сайлас — бледный, с папкой — окинул нас взглядом и замер.
— Сто сорок два, — сказал он тихо. — Не сто двенадцать. Сто сорок два.
Я покраснела.
— Потом, — прошептала я. — Сайлас. Потом.
Его серые глаза вспыхнули. Кивнул. Его холодные пальцы — на секунду — на моём запястье.
Эларион оглядел нас:
— Вы трое выглядите как жертвы стихийного бедствия. Особенно ты. — Пауза. — Тебе идёт.
И пошёл вперёд. Его пурпурная нить выдавала: ревность, нежность, принятие. Всё разом.
Пятеро. В чужих рубашках, с горящими нитями и доказательствами в папке.
Несогласные.
Глава 30
Лестница между этажами. Площадка с узким окном, через которое последний закатный свет ложился оранжевой полосой на камень. Десять минут до Собрания.
Я остановилась. Четверо — остановились за мной. Без вопросов. Почувствовали через нити: я остановилась не потому что устала.
— Нам нужно поговорить, — сказала я.
Обернулась. Посмотрела — на каждого. На Ликана — на ступеньку ниже, широкоплечего, в чужой рубашке, с янтарными глазами. На Сайласа — у перил, бледного, прямого, с папкой доказательств. На Дракена — присевшего на каменную скамью, с золотыми глазами, которые смотрели снизу вверх. На Элариона — у стены, с закрытыми глазами, с губами, беззвучно напевающими.
Моих. Моих четверых.
— Через десять минут мы войдём туда, — начала я. — Три тысячи человек. Совет. Грейвс — задержан, но его последователи — нет. Мы выйдем с обвинением против системы, которая стоит двадцать лет. И у нас — запись, доказательства и мы сами. Этого может не хватить.
— Хватит, — сказал Дракен. Уверенно. Но я чувствовала через золотую нить — под уверенностью тряслось.
— Не хватит, — тихо возразил Сайлас. — Не в нынешнем виде. Нашу связь можно подавить. Грейвс это доказал. Если у его людей есть ещё один подавитель…
— У них есть, — сказал Ликан. Коротко. — Я чувствую. Внизу. Что-то фонит.
Тишина. Холодная.
— Есть способ, — сказала я. И мой голос дрогнул, потому что я знала, чего это будет стоить. Каждому из нас. — Полная инициация Круга. Не та связь, что у нас сейчас — частичная, с барьерами, с контролем. Полная. Без стен. Без защиты.
Сайлас поднял глаза. Серые. Понимающие.
— Полное Ядро, — произнёс он тихо. — Я читал те же тексты. Абсолютное доверие. Ядро отдаёт себя полностью — каждая мысль, каждый страх, каждое чувство открыто. А Хранители — принимают. Без условий. Без отступления.
— Без возможности уйти, — добавил Эларион, открывая глаза. — Это навсегда. Точка невозврата.
— Да, — сказала я. — Точка невозврата.
Каждый — думал. Я видела это: страх, желание, страх желания.