Эларион и Сайлас стояли по разные стороны от меня. Два полюса. Два вида совершенства. Элегантность — и точность. Красота — и логика. Оба — контролируют каждый вдох. Оба — боятся отпустить. Оба — смотрят на меня так, будто я единственная дверь из их личной клетки.
— Сегодня на лестнице, — сказала я тихо, — когда мы раскрылись… я видела вас. Обоих. По-настоящему. И вы видели меня. Всё. Каждый кошмар, каждый страх.
— Каждое желание, — добавил Эларион. Тихо. Его голос — шёлк, натянутый до звона. — Мы видели и это, Розалия. Или ты думаешь, что твои мысли обо мне в мастерской… об этом верстаке… остались незамеченными?
Я покраснела — полыхнула от шеи до корней волос. Он улыбнулся — и вот теперь улыбка была знакомой, хищной, элегантной.
— Равно как и твои мысли о нём, — Эларион кивнул на Сайласа. — В библиотеке. На том диване. Сто двенадцать ударов и всё такое. Весьма… подробные мысли.
Сайлас — покраснел. Чуть. Едва заметно. Но покраснел — и это было так невозможно, так трогательно, что у меня сжалось сердце.
— Я не контролировал поток, — сказал он, глядя в стену. — При полном раскрытии фильтрация невозможна. Вы оба получили нецензурированный доступ к моим…
— Фантазиям, — закончил Эларион. И шагнул ко мне — одним текучим движением, сократив расстояние до дюймов. — Которые, к слову, оказались значительно менее клиническими, чем можно было ожидать от человека, считающего пульс во время оргазма.
— Это был не пульс, — тихо возразил Сайлас. — Это была частота сокращений…
— Сайлас, — сказала я. — Иди сюда.
Он посмотрел на меня. Потом — на Элариона. В его серых глазах шла работа — расчёт, анализ, попытка вычислить вероятности, последствия, риски. Потом — что-то в нём щёлкнуло, как выключатель. Формулы отступили. Остался человек.
Он подошёл.
Мы стояли втроём — треугольником, так близко, что дыхание смешивалось: моё — тёплое, Элариона — ароматное, с нотой фиалки и озона, Сайласа — прохладное, мятное. Три температуры. Три ритма. Три сердцебиения — я слышала каждое через связь.
Эларион — первым. Как всегда — он, когда дело касалось инициативы. Его длинные пальцы легли мне на подбородок, приподняли, и он поцеловал меня — медленно, точно, с тем отточенным мастерством, которое я знала и от которого по-прежнему кружилась голова. Его губы — мягкие, тёплые, пахнущие травяным чаем — двигались по моим с такой выверенной нежностью, будто он рисовал поцелуй на моём рту — мазок за мазком, слой за слоем.
Я потянулась рукой назад — не глядя — и нашла Сайласа. Его запястье. Холодное. Пульс — частый, неровный, совсем не те семьдесят восемь, которые он считал нормой. Я обхватила его руку и потянула — мягко, но настойчиво. Ко мне. К нам.
Сайлас шагнул ближе. Его грудь коснулась моей спины — и я вздрогнула от контраста: Эларион спереди — тёплый, ароматный, шёлковый, и Сайлас сзади — прохладный, мятный, с тем самым ознобом, от которого по коже бегут мурашки. Огонь и лёд — нет, не так. Элегантность и точность. Шёлк и сталь.
Его прохладные губы коснулись моей шеи — сзади, у самой линии волос. Осторожно. Как касаются хрупкого инструмента, боясь сбить настройку. Один поцелуй — сухой, точный. Второй — чуть ниже, к позвонку. Третий — ещё ниже. Каждый — отдельный, выверенный, как точка на графике. Он целовал мою шею, как записывал данные: методично, внимательно, запоминая каждую реакцию.
Эларион оторвался от моих губ — лишь на миг, чтобы увидеть Сайласа за моим плечом. Их глаза встретились — фиалковые и серые, художник и учёный, — и в этом взгляде не было ни ревности, ни вызова. Было узнавание. Два человека, которые всю жизнь контролировали каждый вдох, — впервые встретились над той, ради которой оба готовы были этот контроль отпустить.
— Я не знаю протокола для подобной ситуации, — пробормотал Сайлас мне в шею, и его голос вибрировал на моей коже.
— Протокол, — мягко усмехнулся Эларион, — состоит в том, чтобы перестать думать о протоколе.
Его пальцы — художнические, длинные, с мозолями — нашли первую пуговицу моей рубашки и расстегнули. Медленно. Как распускают лепесток. Вторая. Третья. Каждую — отдельным, точным движением, и каждый раз его взгляд скользил по обнажающейся коже с тем жадным, поглощённым вниманием, с каким он смотрел на холст перед первым мазком.
Сайлас — сзади — замер. Его дыхание участилось, прохладные выдохи ложились мне на шею. Он не двигался — ждал, наблюдал, анализировал. Но его руки, висевшие вдоль тела, дрожали.
— Сайлас, — позвала я, не оборачиваясь. — Помоги ему.