Пауза. Потом — его холодные пальцы легли мне на плечи и потянули рубашку назад, вниз по рукам, и она соскользнула на пол. Его прикосновение к моей обнажённой коже было электрическим — холод его рук на моём тепле, и я выдохнула сквозь зубы, и оба — через связь — почувствовали, как это на меня подействовало.
— Тридцать четыре и семь, — прошептал Сайлас, и его губы коснулись моего плеча. — Температура моих рук. Против твоих тридцати шести и восьми. Разница — два и одна десятая градуса. Но ощущается…
— Как огонь, — закончил Эларион, наблюдая, как моя кожа покрывается мурашками под пальцами Сайласа. — Я знаю. Контрасты — моя специальность.
Он наклонился и поцеловал мою ключицу — ту сторону, где Сайлас ещё не был. Горячо. Влажно. Его язык прочертил линию к ложбинке между грудей, и я выгнулась — назад, в Сайласа, который поймал меня, и его руки обхватили мою талию, холодные ладони легли на живот, и от контраста — горячий рот Элариона спереди, ледяные руки Сайласа сзади — у меня закружилась голова.
— Верстак, — сказал Эларион. Не вопрос — решение. Его руки обхватили мои бёдра, приподняли — легко, мощнее, чем казалось его худощавое тело — и усадили на край верстака. Того самого. Где мы когда-то спорили о рунах. Где он впервые признал, что в моей «безумной теории есть смысл». Где потом — слой за слоем — учил меня, что контроль не исключает страсти.
Он встал между моих колен. Его руки — на моих бёдрах, пальцы обводят коленные чашечки, скользят по внутренней стороне, медленно, дразняще. Его фиалковые глаза — тёмные, почти чёрные — не отрывались от моих.
— Ты прекрасна, — сказал он. Просто. Без вычурности. И каждый раз, когда он это говорил, слова звучали как впервые.
Сайлас — рядом. Он стоял, и его руки — всё ещё на моей талии сзади — поглаживали мне спину, и каждое прикосновение его холодных пальцев к разгорячённой коже отзывалось дрожью. Я чувствовала его через связь: он боролся. Его аналитический мозг кричал: классифицировать, оценить, понять. Его тело — впервые за долгие годы — требовало другого: перестать думать. Прикоснуться. Почувствовать.
Я обернулась к нему, взяла его лицо в ладони — его острые скулы, прохладная кожа, расширенные серые глаза — и поцеловала. Не осторожно, как в библиотеке. Глубоко, горячо, требовательно. Вложила в поцелуй всё тепло, которое он так боялся и так хотел. И его мозг — запнулся. Я почувствовала это через связь: щелчок, миг тишины, будто выдернули штекер, — и его руки на моей спине стиснулись, и его рот ответил, неумело, жадно, отчаянно. Он целовал, как тонущий дышит — каждый вдох последний.
Эларион — не ждал. Его губы спустились по моей груди — поцелуй на каждый дюйм, его язык обвёл сосок, сомкнулся, втянул, и я застонала Сайласу в рот, и тот проглотил мой стон, и его прохладные руки скользнули с моей спины вперёд, обхватили грудь — ту, которую Эларион ещё не занял — и его длинные точные пальцы нашли сосок и сжали. Мягко. Идеально. Будто высчитал давление с точностью до ньютона.
— Боже… — выдохнула я, отрываясь от губ Сайласа. Двойное прикосновение — горячий рот Элариона на одной груди, холодные пальцы Сайласа на другой — было таким контрастным, таким невозможным, что я не могла дышать.
— Нравится? — спросил Эларион, подняв голову, и его губы блестели. Его голос — шёлк с бритвенной кромкой.
— Ответ очевиден, — сказал Сайлас, не отрывая пальцев от моей груди. — Её зрачки расширены на сто сорок процентов. Соски — в состоянии максимального возбуждения. Пульс — сто тридцать девять.
— Сайлас, — выдохнула я, — если ты сейчас не прекратишь считать…
— Я уже прекратил, — ответил он. И его голос был хриплым, ломким, не его. — Тридцать секунд назад.
Эларион рассмеялся — тихо, низко, — и этот смех отозвался в моём теле вибрацией. Потом его руки — уверенные, решительные — стянули с меня остатки одежды, и я осталась обнажённой на верстаке, между двумя одетыми мужчинами, и это неравенство было сводящим с ума.
— Вы тоже, — потребовала я.
Эларион — расстёгивался медленно. Пуговица за пуговицей. Церемония. Ритуал. Его рубашка скользнула с плеч, обнажив длинное гладкое тело — скульптурное, светлое, с тонкими мышцами и кожей, на которой не было ни единого шрама. Совершенство. Каким он его любил.
Сайлас — рядом — замер. Его пальцы на собственных пуговицах — не двигались. Он смотрел в сторону, и по связи от него шло: стыд. Тихий, старый, застарелый. Его тело — худое, угловатое, бледное до синевы, — казалось ему недостойным. Рядом с элегантностью Элариона, рядом с мощью Ликана, рядом с жаром Дракена — он чувствовал себя тем самым мальчиком, от которого шарахались.