Я соскользнула с верстака. Подошла к нему. Мягко отвела его руки от пуговиц и расстегнула сама — одну за другой, медленно, глядя ему в глаза. Стянула рубашку с его плеч. Его грудь — узкая, с проступающими рёбрами, бледная, с тонкими голубоватыми венами под прозрачной кожей — была не мощной, не идеальной. Была — его. И я наклонилась и поцеловала его грудину — медленно, нежно, и его тело под моими губами содрогнулось.
— Ты красивый, — сказала я ему в кожу.
— Это субъективная оценка, не подтверждённая…
— Замолчи.
Он замолчал. И его руки — наконец — поднялись и легли мне на плечи. Холодные. Дрожащие. Живые.
Эларион подошёл сзади — к Сайласу. Положил руку ему на плечо — и некромант вздрогнул, но не отстранился. Их глаза встретились — через моё плечо, через мои волосы.
— Не бойся, — сказал Эларион. Тихо. Без иронии, без яда. Впервые в жизни — простое человеческое слово от человека, который прятал простоту за совершенством. — Здесь никто не оценивает.
Мы вернулись к верстаку. Я — на краю, обнажённая. Эларион — передо мной, между моих ног. Сайлас — рядом, его бок к моему, его рука на моей пояснице.
Эларион целовал меня — рот, шея, грудь, живот — и каждый поцелуй был отдельным произведением, выверенным и точным. Его губы спускались ниже — медленно, невыносимо медленно, — и его руки раздвигали мои колени, мягко, уверенно, и его горячее дыхание ложилось на внутреннюю сторону бедра, и я запрокинула голову.
— Смотри на меня, — велел он снизу. И его фиалковые глаза, поднятые на меня из-под ресниц, были тёмными, голодными, блестящими.
Его язык коснулся меня — точно, прицельно, на то самое место, которое он нашёл и запомнил в нашу первую ночь. Он помнил всё — каждую точку, каждую реакцию. Его язык работал с той же безупречной точностью, с какой он рисовал и плёл заклинания: медленные круги, потом длинные мазки, потом — быстрые, дразнящие уколы кончиком, от которых я подпрыгивала.
И Сайлас — рядом. Его холодная рука на моей груди — пальцы, обводящие сосок, сжимающие, отпускающие, снова сжимающие, в ритме, который он считывал с моего тела. Его губы — на моей шее, на мочке уха, его прохладное дыхание, его шёпот:
— Сто сорок четыре, — бормотал он, и голос дрожал. — Сто сорок восемь. Сто пятьдесят два. Ты приближаешься к…
— Не говори «порогу», — выстонала я.
— …к порогу, — закончил он, и я почувствовала, как его губы дрогнули в улыбке — в улыбке, которую я не видела, но чувствовала кожей.
Эларион — снизу — ускорился. Его руки обхватили мои бёдра, не позволяя отстраниться, его язык нашёл ту частоту, от которой я перестала дышать, и я вцепилась одной рукой в волосы Элариона, другой — в плечо Сайласа, и сорвалась — с криком, который Сайлас поймал ртом, прижавшись к моим губам, и его холодный рот был как ожог на моём горячем стоне.
Я дрожала — и они оба держали: Эларион — бёдра, Сайлас — плечи. Якоря. Полюса. Два берега одной реки.
— Ещё, — выдохнула я, едва отдышавшись. — Не хватит. Хочу вас. Обоих. Внутри.
Сайлас — побледнел. Ещё сильнее, чем обычно. Его глаза — огромные, с расширенными зрачками — смотрели на меня с таким выражением, будто я предложила ему прыгнуть в вулкан.
Эларион — поднялся, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на Сайласа. Долго. Оценивающе. Не как соперник — как партнёр. Как музыкант, примеривающийся к чужому инструменту.
— Ты ляжешь первым, — сказал он Сайласу. Спокойно. Как отдавал указания в мастерской. — Она — сверху. Привычная позиция для тебя. Контроль — у неё. Я — после. Когда она будет готова.
Сайлас — смотрел на него. Некромант, привыкший к одиночеству, к холоду, к тишине, — слышал, как чистокровный эльф, которого он полгода считал невыносимым снобом, деловито организовывал их совместную близость с женщиной, которую оба любили. Абсурд. Безумие. И — правильно.
— Это… рационально, — сказал Сайлас наконец.
— Это необходимо, — поправил Эларион. И улыбнулся — мягко. — Мы справимся. Ты, я и наша хаотическая переменная.
Сайлас лёг на широкую скамью у стены — ту, что служила мне ложем, когда я засиживалась в мастерской до утра. Его бледное тело — длинное, худое, с голубоватыми венами — казалось хрупким и одновременно странно красивым в свечном свете. Как иллюстрация из анатомического атласа: каждая кость, каждая мышца прочитывается под прозрачной кожей. Он смотрел на меня снизу вверх, и его серые глаза были беззащитными, и его грудь — поднималась и опускалась слишком быстро, и я наклонилась и поцеловала его — нежно, медленно, возвращая в тело, в кожу.
— Просто чувствуй, — шепнула я. Как в библиотеке. Как в первый раз.