Я оседлала его — осторожно, по миллиметру, давая ему время привыкнуть, прислушаться, — и его глаза распахнулись, и его губы приоткрылись, и тихий, беспомощный звук сорвался с них. Этот звук — его открытие, его капитуляция, его «не могу больше контролировать» — я любила больше всего.
Я нашла ритм — медленный, глубокий, покачиваясь на нём — и его руки легли мне на бёдра, холодные, и от этого контраста — горячее внутри, ледяное снаружи — мурашки прокатились волной, и он это почувствовал и сжал мои бёдра крепче.
Эларион — не торопился. Стоял, смотрел. Его глаза — тёмные, внимательные — скользили по нам: по моей спине, по рукам Сайласа на моих бёдрах, по нашим соединённым телам. Он смотрел так, как смотрел на холст, — запоминая, впитывая, готовясь к первому мазку.
Потом подошёл. Его ладонь легла мне между лопаток — тёплая, сухая, с мозолями художника. Скользнула вниз — по позвоночнику, медленно, позвонок за позвонком, считая каждый, как считают ноты в гамме. Остановилась на пояснице. И ниже.
Масло — из склянки, которую он нашёл среди моих инструментов на верстаке, — на его пальцах, тёплое, скользкое. Его прикосновение — сзади, осторожное, вопросительное. Один палец — кругами, медленно, давая привыкнуть.
Я замедлилась на Сайласе — почти остановилась, сосредоточившись на новом ощущении. Сайлас подо мной — замер, его руки на моих бёдрах — крепче, поддерживая. Через связь от него шло: напряжение, любопытство и — неожиданно — нежность. Он чувствовал пальцы Элариона через тонкую стенку между ними и не отшатнулся, не замкнулся. Позволил себе чувствовать.
Эларион готовил меня тщательно — с той же безупречной точностью, с которой делал всё. Один палец, потом два, скользкие, тёплые, разводящие, расслабляющие. Его другая рука — на моей пояснице, поглаживая, успокаивая. Его голос — у моего уха, шёлковый, томный:
— Дыши, моя роза. Дыши для меня.
Я дышала — глубоко, медленно, и с каждым выдохом расслаблялась, и его пальцы двигались свободнее, и странность превращалась в тёмное тягучее удовольствие, и мои бёдра сами качнулись ему навстречу.
— Готова? — спросил он. Голос — не прежний. Хриплый. Рваный по краям.
— Да.
Он вошёл — медленно. С тем же вниманием, с той же точностью, с какой вёл кистью по холсту. По миллиметру. Останавливаясь, прислушиваясь к моему дыханию, к моему телу, к моей связи. Его самоконтроль был абсолютным — и от этого абсолютного контроля я сходила с ума сильнее, чем от любой грубости.
Когда он вошёл до конца, мир — остановился.
Двое. Внутри. Одновременно. Сайлас — спереди, прохладный, глубокий, знакомый. Эларион — сзади, тёплый, тесный, новый. Два тела — внутри моего. Две температуры. Два сердцебиения. Через связь — серебро и пурпур переплелись так тесно, что стали одним потоком: прохладная точность Сайласа и горячее совершенство Элариона, слившиеся в невозможный, невыносимый аккорд.
— Невозможно, — прошептал Сайлас подо мной, и его глаза — огромные, мокрые — смотрели на меня с таким выражением, будто он наконец увидел формулу, которая объясняет всё. — Это… не должно… данные не…
— Тише, — сказал Эларион ему через моё плечо. Мягко. Как никогда не говорил. — Данные подождут. Чувствуй.
И Сайлас — замолчал. Впервые — без моего приказа. Сам. Потому что Эларион попросил.
Они начали двигаться. Не сразу — медленно, осторожно, нащупывая ритм. Эларион — вёл. Конечно вёл — он был дирижёром, всегда. Медленный толчок — вперёд, и Сайлас — подождав, — навстречу. Противофаза, как у маятника. Когда один входил, другой отступал. Волна, перекатывающаяся через меня — от Элариона к Сайласу и обратно.
Ритм был медленным — томным, тягучим, невыносимым в своей неторопливости. Эларион контролировал темп — как контролировал всё — и каждое его движение было отдельным, осознанным, как мазок. Сайлас подстраивался — и это было чудом, потому что Сайлас всю жизнь подстраивал мир под себя, а сейчас — подстраивался сам, под чужой ритм, чужое тело, чужую волю. И делал это — с той же пугающей точностью, с какой делал всё.
Двойное давление — двойное заполнение — и каждое движение одного отзывалось в другом через тонкую стенку моего тела. Я чувствовала их обоих: Сайласа — прохладного, глубокого, точного, и Элариона — тёплого, тесного, ведущего. И через связь — серебро и пурпур, переплетённые, сплавленные, поющие в унисон.
Рука Элариона — скользнула с моей поясницы вперёд, по животу, ниже, и его длинные художнические пальцы нашли то место, от которого я теряла рассудок. Он касался — не грубо, не торопливо, а так, как трогал кисть: кончиками пальцев, легко, точно, рисуя круги, от которых тело выгибалось само.