— Элегантно, — прошептала я, задыхаясь.
— Разумеется, — ответил он. И в его голосе — рваном, хриплом, совсем не элегантном — было столько нежности, что у меня защипало глаза.
Сайлас подо мной — его лицо было открытым, беззащитным, прекрасным. Его серые глаза — расфокусированные, влажные — смотрели на меня так, будто я была центром его вселенной. И я чувствовала через связь то, что он не мог произнести вслух: не «сто двенадцать ударов», не формулу, не данные — просто её имя, повторяемое бесконечно, как мантру, как молитву, как единственное слово, которому не нужен перевод.
Ритм — ускорился. Элегантность Элариона начала сдавать — его толчки стали глубже, жёстче, и его дыхание — рваным, и контроль — тем самым контролем, который он берёг как последний оплот, — трещал по швам. Сайлас — подстроился, его бёдра подавались навстречу быстрее, и его аналитический мозг, сдавшийся двадцать минут назад, не вернулся — остался инстинкт, чистый, первобытный, и его руки на моих бёдрах впервые были не осторожными, а требовательными.
Три тела — один ритм. Сплавленный, невозможный, совершенный в своём несовершенстве. И когда волна — поднялась, огромная, неизбежная, складывающаяся из трёх потоков, — я почувствовала, как связь вспыхнула, и серебро и пурпур слились в один цвет, которого не существует в природе: холодный огонь, тёплый лёд, и я — в центре, и всё сошлось в одной точке.
— Сейчас, — выдохнула я.
Сайлас — первым. Его тело выгнулось подо мной, его рот открылся, и звук, который вырвался — тихий, долгий, изумлённый, — был как в первый раз. Каждый раз с ним — как в первый. Потому что каждый раз он заново не верил, что это ему. Что это — для него.
Я — следом, от его звука, от пальца Элариона, от двойного давления, — разлетелась, и мир стал белым, и связь вспыхнула, и оба через неё — почувствовали, и Эларион — последним, с тихим, элегантным, ломким стоном, прижавшись лицом к моей спине, и его тело содрогалось — долго, мелко, как дрожит натянутая струна после того, как по ней ударили.
Тишина.
Мы лежали на узкой скамье — трое, переплетённые, дрожащие. Я — между ними. Сайлас — подо мной, его сердце под моим ухом. Эларион — за мной, его лоб между моих лопаток, его дыхание на моей коже.
Никто не двигался. Не хотел. Не мог.
Сайлас — первым нарушил молчание. Конечно, он.
— Сто семьдесят один, — прошептал он. Сипло. Растерянно. — Абсолютный рекорд. Мне следует записать…
— Если ты потянешься за блокнотом, — сказал Эларион, не открывая глаз, — я скормлю его камину.
— Это ценные данные.
— Это ценный момент. — Эларион приподнял голову, и его фиалковые глаза — мягкие, размытые, без капли обычной остроты — нашли мои. — Который не нуждается в документации. — Он наклонился и поцеловал моё плечо — нежно, легко, как ставят подпись под завершённой картиной. — Мой шедевр, — прошептал он. — Наш.
— Наш, — согласился Сайлас. Тихо. Без возражений. Без формул. Впервые — без единой оговорки.
Его холодная ладонь нашла мою тёплую руку и переплела пальцы. Пульс — его пульс — бился в наших сомкнутых ладонях.
Сто двенадцать.
Моё число. Их число. Наше.
Глава 33
Прошла неделя после Собрания.
Странная, тихая, ошеломлённая неделя, в которой мир вокруг нас менялся быстрее, чем мы успевали осознать. Грейвса судили — закрытым трибуналом, за стенами, куда нас не допустили, но Сайлас добыл протоколы, и мы читали их вместе, по вечерам, в нашей гостиной, при свете камина. Двадцать три года манипуляций. Одиннадцать расформированных Кругов. Четверо студентов, лишившихся магии в результате «Умиротворения», которое он лично рекомендовал. Четверо — навсегда. Мы могли быть пятыми.
Блокираторы сняли официально — ректор Асгерд подписал приказ на следующий день после Собрания. Невидимая клетка, державшая нас шесть месяцев в радиусе пятидесяти шагов друг от друга, — испарилась, как дурной сон. Мы могли уходить. Куда угодно. На сколько угодно.
Никто не уходил.
Я ловила себя на этом каждый день. Утром вставала, выходила из комнаты — и шла не к выходу, не в парк, не на прогулку по академии, которую полгода видела только из окна. Шла на кухню, где Ликан уже готовил — молча, сосредоточенно, огромный и неуклюжий среди маленьких кастрюль, пахнущий травами и хлебом. Он никогда не предлагал. Просто ставил тарелку. Каждое утро. Каждый завтрак — другой, и каждый — с тем тихим, звериным вниманием к тому, что мне нравится, которое он отрицал, если спросить.
Сайлас появлялся следующим — всегда с книгой, всегда с кружкой остывшего чая, который он забывал пить. Садился напротив, раскрывал книгу, не читал. Смотрел поверх страницы — на меня, на мои руки вокруг кружки, на мои губы, на мои волосы, упавшие на лицо. Думал. Считал. Не пульс — что-то другое, что-то, для чего у него не было формулы. Когда я ловила его взгляд, он опускал глаза к книге и делал вид, что читал. Я делала вид, что верила.