— У тебя краска на лице, — сказала я.
Он провёл пальцем по щеке, посмотрел на синий отпечаток и пожал плечами.
— Ультрамарин. Благородный цвет. Мне идёт. — Его глаза скользнули к конверту в ящике. — Плохие новости?
— Отец. Зовёт домой. Оружием.
Его бровь приподнялась. Он подошёл, прислонился бедром к моему верстаку — как тогда, в самом начале, когда впервые снизошёл до моих чертежей — и посмотрел на меня сверху вниз.
— Ты — не оружие, — сказал он. Мягко. Без привычной иронии. — Ты — произведение. Незаконченное, хаотичное, несовершенное. — Его длинные пальцы подняли мой подбородок. — Моё любимое.
Он наклонился и поцеловал меня — коротко, нежно, с привкусом ультрамарина.
— Идём. Они ждут. Ликан сварил что-то из шести ингредиентов, названия которых я не могу произнести. Дракен утверждает, что это съедобно. Сайлас провёл химический анализ и отказался пробовать. — Он протянул мне руку. — Нам нужен арбитр.
Я взяла его руку — тёплую, сухую, с мозолями — и мы пошли в гостиную.
Они ждали.
Стол — накрыт, криво и с любовью. Ликан стоял у плиты, помешивая что-то густое и ароматное в огромной чугунной кастрюле; от него пахло тимьяном и чесноком, и его рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья в шрамах. Когда я вошла, он обернулся — коротко, через плечо — и в его тёмных глазах мелькнуло то тёплое, звериное довольство, которое я научилась читать: ты здесь, ты пришла, всё в порядке.
— Садись, — буркнул он. — Остынет.
— Если это можно остудить, — заметил Сайлас из-за стола. Он сидел со своей вечной кружкой, и перед ним лежал листок, на котором мелким почерком были выписаны ингредиенты. — Я насчитал три компонента, потенциально несовместимых с человеческой пищеварительной системой. Хотя, — он поднял глаза, и в них плясали искры — не золотые, серебряные, — учитывая, что твоя система наполовину оборотничья, ты, вероятно, выживешь.
— Он шутит? — спросил Дракен, развалившийся в кресле с яблоком. — Кто-нибудь скажите мне — он шутит?
— Это не шутка, — невозмутимо ответил Сайлас. — Это прогноз с вероятностью семьдесят восемь процентов.
— Двадцать два процента на то, что я умру от рагу.
— Технически — от аллергической реакции на корень горечавки.
— Там нет горечавки! — возмутился Ликан от плиты. — Это эстрагон!
— Визуально неотличимы в сушёном виде, — парировал Сайлас.
Я села за стол — между Дракеном и Сайласом, напротив места, которое Ликан всегда оставлял для себя. Эларион устроился рядом, его колено привычно коснулось моего и не отодвинулось. Ликан принёс кастрюлю, поставил в центр стола — с грохотом, как ставил всё — и сел напротив.
Рагу оказалось потрясающим. Густое, пряное, с нежным мясом и травами, которые я не могла определить и не пыталась. Ликан готовил, как лечил, — интуитивно, на ощупь, вкладывая в еду что-то, чему нет названия и что Сайлас никогда не сумеет разложить на компоненты.
Дракен — ел, громко хваля и одновременно поддразнивая. Его нога — под столом — нашла мою и переплелась с ней, и его искры покалывали мне лодыжку.
— Ликан, ты гений, — заявил он с набитым ртом. — Если бы ты готовил так с первого дня, я бы влюбился в тебя, а не в неё.
— Ты не влюбился в меня, — буркнул Ликан. — Ты влюбился в мою еду.
— А в тебя я влюбился, когда ты перестал пытаться меня убить.
— Я до сих пор пытаюсь. Просто незаметно.
— Мальчики, — вздохнул Эларион, подливая себе вина — единственный из нас, кто пил вино за ужином и настаивал, что это «часть эльфийской культуры, а не алкоголизм». — Вы флиртуете. За столом. При даме.
— Мы не флиртуем, — одновременно сказали Дракен и Ликан, и переглянулись, и оба — отвернулись, и у Дракена розовели уши, а Ликан очень сосредоточенно резал хлеб.
Сайлас, не поднимая глаз от тарелки, тихо произнёс:
— Их уровень взаимного окситоцина за последний месяц вырос на сорок три процента. Для сравнения: норма для людей, состоящих в романтических отношениях, — двадцать пять.
— Мы не состоим в романтических отношениях! — хором сказали Дракен и Ликан.
— Данные говорят об обратном, — невозмутимо ответил Сайлас и положил себе добавки.
Я смеялась — до слёз, до боли в рёбрах, — и Эларион смотрел на меня с той нежностью, которую прятал от всех, кроме меня, и Дракен пинал меня под столом, требуя поддержки, и Ликан ворчал, что его кулинарный шедевр никто не ценит, и Сайлас продолжал цитировать статистику, которую он, возможно, только что придумал — но никто не мог быть уверен, потому что он был Сайлас, и его покерное лицо было идеальным.