После ужина — карты. Наша традиция, родившаяся в катакомбах, когда мы играли обломками камней вместо фишек. Теперь — настоящая колода, потрёпанная, с загнутыми углами и подозрительным пятном на тузе пик, происхождение которого оспаривалось.
Эларион обвинял Сайласа в подсчёте карт. Сайлас не отрицал.
— Это не жульничество, — повторил он с достоинством. — Это статистический анализ в реальном времени. Любой может это делать.
— Не любой может помнить все тридцать шесть карт, вышедших из колоды, и вычислять вероятность появления каждой оставшейся, — возразил Эларион.
— Не моя вина, что ваши когнитивные способности ограничены.
— Он только что назвал нас тупыми? — уточнил Дракен.
— Нет, — ответил Сайлас. — Я назвал вас когнитивно ограниченными. Это другое.
Ликан молча сгрёб весь банк. Пока они спорили, он выиграл три раунда подряд.
— Как? — Дракен уставился на пустое место, где лежали его фишки.
— Я не считаю карты, — сказал Ликан, убирая выигрыш. — Я считаю ваши лица.
Вечер тянулся — долгий, тёплый, ленивый. Камин догорал. Вино кончалось. Голоса становились тише, движения — медленнее. Я сидела на ковре, привалившись к ногам Ликана, и его рука — тяжёлая, тёплая — лежала у меня на голове, пальцы лениво перебирали волосы. Дракен растянулся на диване, положив ноги мне на колени, и его искры покалывали мне бёдра. Эларион рисовал — быстрыми штрихами, почти не глядя на блокнот, и я знала: рисует нас. Всех. Такими, какие мы сейчас. Сайлас — в кресле, с моей ступнёй на его колене, считал мой пульс через лодыжку. Привычка. Его «я люблю тебя».
— Сто двенадцать, — сообщил он тихо.
— Спасибо, — сказала я.
— За что?
— За то, что считаешь.
Долгая пауза. Потом — его пальцы на моей лодыжке чуть сжались.
— Всегда, — ответил он.
Одно слово. Самое длинное признание, на которое он был способен. И самое настоящее.
За окном догорал закат — хаотичный, жестокий, прекрасный. Такой, какой Эларион когда-то не умел писать. Такой, какой мы когда-то не умели быть.
Теперь — умели.
Глава 36
Прошёл год.
Утро начиналось с запаха кофе и тихого рычания.
Рычание означало, что Ликан снова не нашёл эстрагон. Он держал запас сушёных трав в отдельном шкафчике — помеченном, подписанном его корявым почерком, защищённом от Дракена, который крал корицу, — и каждое утро, ровно в шесть, начинал священный ритуал готовки. Я просыпалась от его возни, как от будильника: лязг кастрюль, хлопанье дверец, глухое ворчание, обращённое к миру в целом и ни к кому конкретно. Я научилась любить этот звук. Он означал: утро. Дом. Всё на месте.
Я лежала в кровати — огромной, перестроенной Дракеном из трёх обычных («драконы не спят на человеческих кроватях, это оскорбление моего хребта»), — и слушала дом. Рядом — Сайлас: на спине, руки вдоль тела, лицо белое и спокойное, и его прохладное дыхание щекотало мне плечо. Он всегда засыпал последним и всегда оказывался рядом к утру — бесшумно, незаметно, как кот, который приходит, когда ты не смотришь. Его рука — даже во сне — лежала на моём запястье. Указательный палец — на пульсе. Привычка, ставшая инстинктом.
С другой стороны — пусто. Дракен вставал вторым после Ликана — не по своей воле, а потому что жар его тела будил Элариона, а Эларион пинал его ногой, и Дракен, ругаясь на двух языках, уползал. Его вмятина на матрасе ещё хранила тепло.
Эларион — в мастерской. С четырёх утра. Я знала, потому что пурпурная нить тихо вибрировала той особой частотой, которая означала: он рисует. Когда Эларион рисовал, его нить пела — тонко, высоко, как хрустальный бокал, по краю которого ведут мокрым пальцем. Это был мой любимый звук. Мой секрет, о котором я никому не говорила — хотя, конечно, через связь они все и так знали.
Я осторожно высвободила запястье из-под пальцев Сайласа. Он не проснулся — но его рука дрогнула, потянулась за мной, нашла пустоту и замерла. Через секунду — расслабилась. Он привык. Мы все привыкли — к расстояниям, которые больше не причиняли боль. Блокираторов не было уже год. Мы могли быть в разных концах академии, в разных городах, — и нити не рвались, не болели. Просто тянулись — тонкие, прочные, тёплые. Как память. Как обещание.
Я накинула халат и вышла в коридор.
Восточное крыло изменилось. Стены — те же, тёмное дерево и камень, — но на них теперь висели картины Элариона. Не парадные — живые: закат, тот самый, хаотичный и прекрасный; портрет Ликана, спящего у камина, с таким выражением покоя на лице, которого он не позволял себе наяву; набросок рук Сайласа на моём запястье, только руки — бледные, длинные, точные, и моя ладонь в них; и Дракен, смеющийся, с запрокинутой головой, и золотые искры расплёскиваются, как брызги шампанского. Между картинами — полки с моими артефактами. С живыми: мерцающими, пульсирующими, несовершенными.