В Восточном крыле теперь была школа.
Не официальная — ректор Асгерд до сих пор не мог подобрать для неё слово, которое удовлетворило бы Совет. Но каждый смешанный Круг, каждая «неправильная» связь, каждый полукровка, которому шептали «ошибка», знал: есть место. Где не спросят, чиста ли кровь. Где научат не подавлять свой диссонанс, а сплетать его в гармонию.
Я вела занятия по артефакторике. Трижды в неделю, в мастерской, которая пахла скипидаром и лунным камнем. Двенадцать студентов — из четырёх Кругов, восстановленных после суда над Грейвсом. Тэсса Вайрен — в первом ряду, всегда. С мокрыми глазами и упрямым подбородком, так похожим на мой.
Я учила делать не идеальные артефакты. Живые. С трещинкой. С примесью. С тем самым несовершенством, которое не даёт развалиться под нагрузкой. «Эмоция — это не хаос, — говорила я, и голос Элариона из первого семестра звенел у меня в памяти, перевёрнутый, исправленный. — Эмоция — это сила. Ваша. Только ваша. Никто не имеет права называть её грязью».
Сайлас опубликовал трактат. «О природе вынужденных связей и пределах рационального». Двести четырнадцать страниц. Три года исследований. Первая работа за сто лет, в которой некромант писал не о смерти — о том, что нельзя измерить формулой. Рецензии были разгромными: «ненаучно», «субъективно», «недоказуемо». Сайлас прочитал каждую, систематизировал критику в таблицу и повесил на стену кабинета. «Для мотивации», — объяснил он. Он до сих пор краснел, когда я цитировала оттуда вслух. Особенно последнюю строку: «Автор вынужден признать, что наиболее значимое открытие его карьеры было сделано не в лаборатории, а на узком диване в библиотеке, в 2:47 ночи, при частоте сердечных сокращений 112 ударов в минуту».
Ликан перестал истязать себя в тренировочном зале. Он теперь вёл там занятия — для молодых оборотней, таких, каким был сам. Учил не бою — контролю. Как держать зверя на коротком поводке, не задушив. Как чувствовать грань между человеком и волком — и не бояться ни того, ни другого. После занятий он приходил домой — мокрый, усталый, пахнущий потом и хвоей — и первым делом шёл на кухню. Готовил. Каждый вечер — что-то новое. Еда была его языком любви, единственным, на котором он говорил свободно. И каждый раз, ставя передо мной тарелку, он на миг касался моего плеча — коротко, тяжело, как ставят печать. Его «я люблю тебя». Без слов. Без нужды в словах.
А Дракен — не вернулся к роду Огненного Пика.
Они звали. Трижды. Официальные письма с гербом и красной печатью, пахнущие дорогим воском и дорогим лицемерием. Наследник, чьё пламя разгорелось в полную силу. Чьё имя теперь произносили с уважением, а не с брезгливой жалостью. Они хотели его обратно — теперь, когда он перестал быть позором.
Он ответил на третье письмо. Коротко. «Моё пламя разгорелось не для вас. Если хотите его видеть — приезжайте. В мой дом. На моих условиях. С уважением ко всем, кто в нём живёт. Ко всем четверым. Дракен из рода Огненного Пика, апартаменты Восточного крыла, Академия Драконов.»
Они не приехали. Пока.
Он не расстроился. Он стоял у окна, когда я нашла черновик письма на его столе, и его золотые глаза смотрели на закат, и под его кожей бежали тёплые, ленивые искры.
— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — мой отец всю жизнь пытался разжечь во мне огонь. Тренировки. Наказания. Унижения. И ничего. Тлел и тлел, как сырое полено. А потом ты вцепилась в мою силу голыми руками, и она тебя послушалась. — Он обернулся и улыбнулся — той самой кривоватой, настоящей, без капли лжи. — Она послушалась тебя раньше, чем меня.
— Может, потому что я не пыталась её подчинить.
— Может, — согласился он. И притянул меня к себе, и его тёплые руки обхватили меня, и под его кожей — там, где бились золотые искры, — было ровно, спокойно, горячо. Как угли в камине. Как дом зимой.
Браслет всё ещё лежал на каминной полке.
Иногда, проходя мимо, я касалась холодного металла. Кристалл-камертон давно потух — мутный, безжизненный, обычный камень в обычном обруче. Мёртвая вещь. А рядом с ней — живые: потрёпанная колода карт, эскиз Элариона, засушенный донник, пустая склянка из-под масла, на которой Сайлас написал дату и «первый совместный эксперимент, результат — положительный».