— Давай, давай, режь москаля! — послышались радостные крики. Особенно усердствовал толстощёкий пан Купцевич, он даже побагровел от натуги.
— Геть! Гиль! Гис! Ату! — выкрикивал скакавший рядом сотник. Немко наносил безуспешные удары, над ним потешались, и он озлился, заработал проворнее. Дважды нож достиг цели, одежда противника обагрилась кровью, игра становилась опасной. Как ни трудно было приноровиться к необычному оружию, Ананий постепенно его осваивал, и если бы захотел, мог бы даже перейти в наступление, но нет, такого он себе не позволил. При очередном ударе ему удалось поймать нож литвина между зубьями вилки и сделать крутой поворот, так что нож вырвался из его рук. Растерявшийся противник испуганно застыл, уставившись на два острых стальных зуба, направленных ему в живот. Он перевёл взгляд на противника, глаза его молили о пощаде. Ананий отвёл руку для замаха и метнул вилку, она пролетела мимо, угодив прямо в толстощёкого пана. Вопль и проклятья потрясли палату — за всякую потешку полагается плата. Сапега дал знак увести пленных, а бестолкового литвина наказать розгами.
В тот же вечер по приказу гетмана сколотили нечто вроде домика и начинили его порохом. Домик поставили на телегу и поместили туда пленников, а чтоб все видели сидельцев, прорубили для их голов два отверстия. Телегу должны были подвести к крепости и взорвать перед началом штурма, дабы устрашить защитников и показать тщетность их надежд.
Смертники вели себя смирно. Нифонию стало совсем плохо, так что каждое движение причиняло боль. Он часто впадал в беспамятство, а когда приходил в себя, шептал еле слышные молитвы. Ананий тоже находился в полузабытье. Вся жизнь в эти часы проходила перед его глазами, он сызнова переживал счастливые минуты с Груней и детишками, окружающий мир для него перестал существовать, счёт времени потерялся. Уже далеко за полночь ему почудился шорох, на который сразу не обратил внимания. Однако шорох продолжался, он исходил откуда-то сбоку их временного обиталища. Вскоре выяснилось, что его причиной являлся Немко. Что руководило бедным парнем: панские издёвки, несправедливое наказание, благородство противника — трудно сказать, наверно, всё вместе. Получив свои розги, он пробрался к возку и стал отдирать боковые доски с намерением выручить того, кто не захотел его увечить и мстить за полученные раны. После упорной работы ему удалось отодрать две доски, этого оказалось вполне достаточным для того, чтобы извлечь Анания. Нифония такая щель не устраивала, для него понадобилось бы разрушит всю стенку, да он и сам бы отказался от освобождения, ибо уже потерял способность двигаться. Немко торопил, до рассвета оставалось мало времени, Ананий, прощаясь, сжал вспухшую руку своего товарища, тот едва шевельнул ответно и что-то прошептал. Прощай, смелый и отважный воин, прощай, милосердный и отзывчивый брат, ты не напрасно прожил свою жизнь, мы вспомянем тебя добрым словом!
А в скором времени, когда осветлился край неба и ночная мгла стала отступать перед предутренней серостью, к крепости неслышно подкрадывались два недавние противника.
— Кто идёт? — послышался грозный оклик со стены.
— Свои! — отозвался Ананий, отозвался сразу за двоих.
Известие о неудавшемся поджоге чуть было не привело к новому столкновению между воеводами. Долгорукий стал упрекать Голохвастова, зачем тот согласился послать поджигателей на заведомую гибель, я-де отговаривал, да разве тебя угомонишь? Голохвастов крепился, понимал, что в князе бурлит раздражение, но тут некстати подал звонкий голос Матьяш:
— У гетмана ума много, его простой выдумкой не обскачешь.
Голохвастов не выдержал:
— Почто в разговор встреваешь? Задним числом и дурак речист.
Долгорукий вступился за своего любимца и пошёл у них разговор на громком голосе. Слава Богу, мысль отрезвила: когда же всё-таки ждать приступ? Голохвастов посмотрел на Матьяша:
— Теперь-то почему молчишь? Не ты ли в уши надул о гетманском подарке, вот и держи ответ.
У того голос стал потише и потусклее.
— Пан гетман гуляет без удержу, верно, его хмель на стены не пустил.