— Давай!
Труба вскричала воплем раненого животного и сразу захлебнулась в пушечном громе. На оказавшихся внутри крепости ляхов в упор стреляли пушки с земляного вала и стрелки с башни. Другая часть крепостных орудий вела отсечный огонь, чтобы воспретить подход подкреплений. На маленьком пространстве, образованном валом и крепостными стенами, заварилась кровавая каша, враги оказались в западне, из которой не было выхода.
Сапега с первым знакомым звуком трубы догадался об обмане. Так трубить мог только его Матьяш, значит, ему не удалось свершить задуманное. Гром крепостных пушек рассеял последние сомнения. Он дал немедленный приказ к общему штурму и сам, невзирая на протесты окружения, встал в первых рядах штурмующих. Двинулся приступный наряд: тарасы, щиты, стенобилки. Впереди усилиями нескольких толкачей катился неприметный возок, из которого торчала голова умирающего Нифония. Огонь стих, крепость берегла порох, чтобы разить врага наверняка. Теперь слышался только топот множества людей, скрип колёс да уханье барабанов. Нифоний страдал, спасительное забытье не наступало, грубая повозка подпрыгивала на неровностях, отдаваясь болью в измученном теле. Он видел приближающиеся крепостные стены и удивлялся тому, что не слышит пушечной пальбы. Мелькнула мысль: «Может быть, братья щадят его? Может быть, они не знают, какой подвергаются опасности, если возок подкатит под самые стены?» Тогда собрав последние силы, он закричал: «Пали! Целься сюда, пали!» Его слова потонули в пушечном громе, он подумал, что это братья отозвались на его отчаянный призыв, и умер с улыбкой. На самом же деле его не услышали даже те, кто находился рядом.
Пользуясь темнотой, враги подошли почти под самые стены, придвинули щиты, взгромоздили лестницы и бросились наверх. Осаждённые стреляли из пищалей и луков, кололи копьями, метали камни, лили расплавленную смолу и серу, обливали кипятком, засыпали глаза известью и пылью. Женщины и монастырская братия помогала воинам, а старцы, нарядившись в парадные облачения, неустанно молились перед могилами своих покровителей. Ляхи, понуждаемые самим гетманом, возобновляли атаки, они продолжались до самого утра. Наконец, враги начал отступать, а защитники, не довольствуясь отражением приступа, спустились со стен и бросились вдогон. Их били во рвах и в поле, добыли тридцать важных пленников, разбили приступные снаряды, а что могли, унесли в крепость. Когда стало ясно, что очередной приступ провалился, Долгорукий вывел Матьяша на стену, обращённую к Красной, где находилась ставка гетмана, и сказал:
— У нас в обычае вешать лазутчиков на стене, видишь? — и указал на свисающую петлю.
Мадьяр пал на колени, заговорил быстро, горячо. Он молил о пощаде, уверял, что не принёс крепости никакого вреда, даже помог одержать победу.
— А о поджигателях, не ты ли гетмана упредил?
Тот вместо ответа припал к княжеской ноге.
— Пощади, верой и правдой отслужу!
Долгорукий помедлил и сказал:
— Добро, посмотрю, как служить станешь. А теперь труби, поздравь от меня своего гетмана, да так, чтоб вся округа слышала!
И вот прозрачный утренний воздух пронзили чистые, будто небесные, звуки, столько в них было ликования, что даже притихли птицы и притушили трели соловьи. Матьяш дул в свою знаменитую боевую трубу, но сейчас в ней не слышалось ничего воинственного, только восторг, только радость жизни, только победа.
Услышал её Сапега и выругался, скрылся в доме, а и там, через стены доносились до него ликующие трубные звуки.
ЛЕТНИЕ ГРОЗЫ
В то время как лавра стойко выдержала очередной приступ, Скопин и Делагарди продвигались по Новгородской земле. Шли разными путями и не спешили. Скопин поджидал подкреплений, а чужеземцы опасались идти вглубь страны, не получив обещанного жалования. 6 июня они соединились, но вместо ожидаемого действия продолжали торговаться и спорить. Между тем Рожинский отрядил из Тушино войско под началом пана Зборовского и князя Шаховского. Оно шло к Торжку, где стоял передовой русский отряд. Скопин и Делагарди выслали подмогу. Состоялся кровопролитный бой, после которого Зборовский отошёл к Твери и послал в Тушино за новыми подкреплениями. Ожидание продолжилось. Наконец 24 июня к Скопину подошли откликнувшиеся на призыв царя смоляне, приславшие трёхтысячную рать под началом воеводы Якова Борятинского. Теперь можно было думать о наступлении на Тверь, оставалось только уговорить ненасытных союзников.