Рана Лисовского не оказалась смертельной, стрела, не пробив головы, скользнула вдоль виска и оторвала половину уха. Всё это выяснилось позже, но в первые минуты при виде окровавленного неподвижного пана в его смерти мало кто сомневался. Особенно переживал Сапега, которому этот буйный и своенравный человек немало досаждал в жизни, но он был храбрым и умелым воином, верным помощником в деле, никогда не уклонялся от опасности. Таких в гетманском окружении более не сыскать. Сидя у ложа раненого и глядя на непривычно белое, покрытое смертельной бледностью лицо, Сапега взял его руку и произнёс:
— Будь покоен, пан Александр, мы накажем твоих обидчиков и разорим это проклятое воронье лукно.
Сначала сказал просто так, чтобы утешить умирающего, потом подумал: а ведь сейчас под его началом собралось небывалое количество народа, вернулись почти все загонные и карательные отряды, недаром тушинский царик без конца канючит и просит помочь другим. Почему бы не сделать ещё одну попытку штурма, пока силы окончательно не пущены в распыл? Тут же, у ложа Лисовского, он отдал приказ о подготовке и ощутил слабое благодарное пожатие его руки.
О гетманском решении скоро узнали в лавре. Трудно удивить измученных людей известием об очередном приступе, а всё ж обеспокоились: слишком мало осталось годных к оружию. Одна надежда на Скопина, к которому недавно обратились с отчаянным письмом. На царя более не рассчитывали, полгода просили о присылке людей и дождались только 60 человек, да и то не без помощи своего келаря, стоит ли молить далее? Однако и здесь надежды оказались тщетными. Скопин стоял в Торжке, готовясь к наступлению на Тверь, и помочь лавре сейчас не мог. Просил продержаться две-три недели. Приуныли было троицкие, тогда Иоасаф собрал братию и сказал:
— Чада мои любезные, пришёл для нас последний час. Много претерпели мы от осадных тягот, ослабли телом, истончились надеждой. Имели упование на помощь государя с воеводами, ныне отпали и от этого. Вот на что надоумил меня Господь: возьмём оружие сами и взойдём на стены, оставив в храмах лишь самых немощных. Братья! Много промеж нас случалось всякого: страстями обуревались, гордыней возносились, терзались завистью. Простим друг друга, оставим суетность, примем святое причастие и приготовимся к смертной трапезе. Теперь перед престолом Божиим мы все равны, встанем на супостата грозно и без хитрости.
Все согласились и сказали: да будет так. Тут же к воеводским начальникам приставили монастырских старцев, а те призвали к себе желающих. Долгорукий начал расписывать новый наряд по стенам. Иван Ходырев с монастырским старцем Афанасием Ящериным встали с востока, у Красных ворот, Сухан Останков с Паисием Литвиновым заняли северный участок, Николай Волжинский с Гурием Шишкиным — южный.
— С Богом, братья, — напутствовал их воевода.
— Погоди, а на закат кого поставили?
— Там я встану.
— Гляди, князь, ты всему делу заводчик, нельзя тебе на самом утлом месте.
— Ниче, мне Иван поможет, сын, значит...
К своему последнему часу готовились все. У Селевина мушкетная пуля разворотила всю стопу, осмотрел его брат Афанасий и вынес приговор: «Ходить будешь, хотя и без пятки, на кой она? Лишь бы нога не отгнила, но для того не труди её, держи в спокое». Как же, послушался Ананий! Выбрал себе пушку на стене у Пивной башни, устроил около неё подвесное сидение и стал учиться перемещаться, не ступая; там вместе с Немко и решил отражать приступ. Сам Афанасий встал по соседству, чуть подалее расположился Голохвастов, вспоминая давние пушкарские навыки.
Приступ начался ночью в канун Петровок, 28 июня. Нападающие шли со всех четырёх сторон. К утру у них обозначился успех: заняли и зажгли острог перед Водяной башней, приставили лестницы и стали взбираться наверх. Наступил самый тяжёлый миг боя. Стены более не скрывали малочисленность защитников, пушки не равняли сильного со слабым, враги сошлись лицом к лицу. Сытому, озверелому воинству, изощрённому по части убийства и нанесения увечий, противостояла горстка измождённых, многие из которых взяли оружие лишь вчера. Единственное, что у них получалось лучше всего, так это безропотно принимать смерть от беспощадной сабли и своими телами загораживать путь наступающим. Долгорукий и его сын получили по несколько ран, князю оставалось только ждать подхода последнего ратного запаса, прибережённого на самый крайний случай, но и эта надежда быстро таяла.