РЖАВЧИНА
В лавре страдали от холода. То, что находилось под рукой, давно спалили, теперь в костры пошли кровля, чуланы, сени, столярка. Каждую ночь из крепости выходили отряды охотников за дровами. Подобрали всё в ближних окрестностях, углубились в рощи, где то и дело натыкались на засады; тех, кому удавалось благополучно вернуться с приносом, встречали вопросом: «Как заплатили за эти проклятые дрова — другом, приятелем, али своей кровью?» Сколь ни велика цена, но без проклятых никак было не прожить, и стали они едва ли не на вес золота. Некоторым пришла мысль поселиться на скотном дворе, чтобы греться живым теплом, так и толклись возле бедной скотины, прижимаясь к опавшим, костистым бокам. Многие последовали их примеру и скоро скотный двор перестал соответствовать своему названию.
С наступлением холода стал ощущаться недостаток еды. Первоначально на это старались не обращать особого внимания, ибо шёл Рождественский пост. Более печальными оказались сопутствующие обстоятельства: взаимная подозрительность и озлобленность. Подозревать стали всех и каждого, прежний монолит защитников давал заметные трещины. Ратники считали себя ущемлёнными в корме и корили за то монастырских. По чьему-то наущению они составили жалобу и решили послать её в Москву. В ней говорилось:
«Архимандрит и соборные старцы положили ненависть и морят нас всякими нуждами, голодом и жаждой, а сами соборные старцы едят со своими затворщиками и пьют по кельям по-старому, по все дни. А ратных людей, дворян и детей боярских и слуг монастырских соборные старцы очень тем оскорбляют».
Иоасаф пытался умиротворить недовольных, заплатил им за прошлые дни и вперёд, обещал ещё; приказал выдавать вино и меды; запретил всем кроме недужных кормиться по кельям, каждому следовало есть одно и то же за общим столом, но тем не отвёл подозрений, а породил повое неудовольствие: многие ратники жили семьями и садиться за общий стол не желали. В своём письме Шуйскому архимандрит писал:
«Мы говорили ратным людям: ешьте в трапезе, что братья едят, но они братские кушанья просят по кельям, потому что в трапезе ставят перед четверыми столько, сколько по кельям пойдёт одному; в кельях-то у них жёны да дети, а у иных и жёнки. А нам смирить себя больше не знаем как. Едим с братию с Филиппова заговенья сухари с хлебом».
В каждой из сторон бушевали свои страсти.
Неистовали ратники, знали, что воеводы раздорят друг с другом, соответственно и межевались, это помимо обычной застольной ругани. Жарких дел стало меньше, вина больше, языки-то и развязались. Похвалялись, заслуги выставляли, а где похвала, там обиды; где обида, там ссоры. Они случались каждый день, и одна имела скверные последствия.
Изрядно нагрузившись братским мёдом, поругались Михайла Павлов и Степан Лешуков. Михайла — монастырский служка при портомойне. Хозяйство там большое, людей за сотню наберётся, и Михайла среди них не последний человек: на него со товарищами ложилась обязанность охранять отряды портомоев при выходе к прудам, где стиралось бельё. Парень он видный и ловкий, баб вокруг одна другой глаже, ну и запетушился, а напрыгавшись вволю, принялся сводничать. Спрос на его услуги среди загулявшего ратного люда рос, не гнушались даже самые родовитые, и стал Михайла непременный человек во всяком застолье. Ему бы сидеть тишком да ума набираться, он же посчитал себя ровней с другими и про собственную удаль заговорил. Особенно похвалялся, как победил литовского князя Горского, такую сказку напридумал, что у трезвых уши бы загнулись, наподобие сухого листа.
— Врёшь ты без меры, — не выдержал Лешуков, — в честном бою никогда не добыть тебе князя.
— Кто я?! Я для таких не верящих самого сюда приволок.
— Вот-вот, честный воин над противником глумиться не станет. Голохвастов верно сказал: лучше б заместо трупа товарища раненого привёз.
— Нашёл на кого ссылаться! Этот никого за всю жизнь не добыл, только голым хвостом вертит.
И так гадко захохотал, что Степан запустил в него чаркой.
— Как смеешь, дурень навозный, воеводу хулить?!
Михайла за нож схватился и слегка поцарапал Степана. За того вступились приятели — дожили, дескать, до того, что смерд на сына боярского руку поднимает. У Павлова свои защитники — портомойные клиенты и те, кому Голохвастов досадил. В общем, такой шум поднялся, что пришлось самому Долгорукому разнимать. Приказал зачинщиков бросить в подвалы, чтобы остудиться, но судьёй оказался неправедным: своих приверженцев быстро отпустил восвояси, о других же вроде как позабыл и протомил более суток без воды и пищи. Степан, когда узнал про такую несправедливость, пообещал князя по-своему наказать.